Характеристика процесса развития советской литературы 20-х годов

Характеризуя процесс развития советской литературы 20-х го­дов, можно, как уже было выше сказано, наметить, но только не более как тенденцию, имеющую ряд исключений, постепенный переход от изображения коллектива, собирательного лица народа к показу отдельной личности, отдельных представителей тех же народных масс. Характерно, что об этом процессе, растянувшемся только на значительно большие сроки, чем в литературе, говорит в применении к киноискусству выдающийся советский режиссер и теоретик кинематографии С. М. Эйзенштейн.

«Фильм «Мы из Кронштадта», — пишет Сергей Эйзенштейн,— был новым достижением по линии того эпического стиля совет­ской кинематографии, который был начат еще во времена немого кино «Броненосцем «Потемкиным».

Но «Мы из Кронштадта» нес уже в зародыше новые черты на магистрали того же пути. Если в «Потемкине» матросский кол­лектив выступает прежде всего как монолит, давая лишь коллек­тивный облик, без слагающих его отдельных лиц, то фильм «Мы из Кронштадта» сделал следующий шаг. Сохраняя ту же спаян­ность обобщенного «лица флота», он одновременно набрасывал уже ряд отдельных персонажей».

Еще раз оговариваем, что такова лишь общая тенденция в развитии советской литературы тех лет.

За примерами, нарушающими эту тенденцию, не приходится далеко идти. Достаточно вспомнить хотя бы пользовавшуюся боль­шой популярностью у советского читателя в начале 20-х годов по­весть Ю. Либединского «Неделя» (1922). Она привлекала пафо­сом подвига, колоритом времени, переданным в описании первых субботников, картинами сурового быта тех незабываемых дней. Но в особенности привлекали читателя герои «Недели». После без­ликих героев А. Малышкина, А. Веселого, М. Алексеева («Боль­шевики») и даже в какой-то степени Серафимовича, с его желез­ным Кожухом, после «геометрических схем» — так называемых «кожаных курток» Пильняка и Эренбурга, в коммунистах Либе­динского было что-то живое, человеческое. Но эти герои, при всей их привлекательности, не вырастали до типов эпохи. Их жертвен­ность и обреченность, подчеркнутая автором, была связана с от­рывом от массы, стоящей за ними. Такой принцип создания обра­зом был как бы другой гранью изображения народа-монолита вне отдельных индивидуальностей. Этот свой художественный просчет сознавал сам автор, когда писал:

«Но я совершенно не справился с развертыванием человеческих характеров, люди больше похожи на романтические символы, на мысли, чем на типы».

К глубинному психологическому раскрытию характеров совет­ская литература придет позже, хотя начало этого процесса уже положено Д. Фурмановым в его «Чапаеве».

На первый план у советских писателей в начале десятилетия выступали не столько внутренние психологические конфликты, хотя, конечно, они уже намечались к середине 20-х годов в творчестве и К. Федина, и Л. Леонова, и многих других, сколько конфликты сюжетного плана. Но если одних писателей привлекали главным образом нарочито запутанные сюжетные линии, исключительность ситуации, композиционные «излишества» то в центре внимания других, как, например, Вс. Иванова, А. Неверова, Л. Сейфуллиной, — большие социальные конфликты своего времени. Сама дей­ствительность давала в этом смысле почву для художественного творчества. И хотя эти конфликты решались чаще всего на мате­риале борьбы на фронтах, военных столкновений советского народа с его врагами или на материале ожесточенной классовой борьбы в деревне, но они приобретали более широкое значение для своего времени, когда еще не был решен основной вопрос «кто — кого», когда происходила непримиримая борьба между социализмом и ка­питализмом внутри страны.

Борьба не на жизнь, а на смерть сибирских партизан с интер­вентами и белогвардейцами, закончившаяся крахом врагов, лежит в основе сюжета одного из первых советских романов — «Два мира» Владимира Зазубрина (1921). «Технические погрешности книги, — писал М. Горький в 1928 г. в предисловии к одному из изданий этого романа, — вполне покрываются гневом автора, гне­вом, которым он рисует ужасы колчаковщины, циническую же­стокость белых и интервентов».

Борьба двух миров в годы гражданской войны была основой сюжетного конфликта ряда произведений этих лет и, как уже го­ворилось, отвечала запросам времени. В прозе 30-х годов этот же конфликт будет решаться на другом материале и другими ху­дожественными средствами («Похищение Европы» К. Федина, «Эмигранты» А. Толстого и др.).

В 20-х годах одним из наиболее талантливых произведений, по­строенных на той же сюжетной основе, что и роман В. Зазубрина, является не утратившая своей свежести и до наших дней повесть Вс. Иванова «Бронепоезд 14-69», входящая в цикл его «Парти­занских повестей».

Сибирские партизаны показаны в повести как носители мо­гучей силы народных масс.

Они воплощают в себе беспредельную самоотверженность на­рода, его любовь к Родине, мужество, здоровый оптимизм, неуто­мимость в борьбе. Народ в повести — не аморфная, безликая мас­са. В ее составе мы различаем и партизан Знобова, Ваську Око­рока, и партизанского вожака Никиту Вершинина, и китайца Син Бину.

Мир борцов за народные интересы противопоставлен жалким, обреченным представителям белогвардейского лагеря. Обречен­ность этого лагеря подчеркивается мечущимся взад и вперед бро­непоездом, в стальных коробках которого заперты обезумевшие от ужаса люди, ощущающие себя, подобно белогвардейцам из пове­сти «Падение Дайра», «трупами завтрашнего дня».

Героические партизаны сравниваются в повести с многоцвет­ным красочным миром природы, насыщенным животворящими си­лами. При изображении белогвардейцев, этих отщепенцев челове­ческого общества, писатель прибегает к иному типу сравнения. Костлявый капитан Незеласов напоминает никому не нужную смя­тую жестянку из-под консервов; руки прапорщика Обаба, «длин­ные и ровные, как веревка», «потные, острые скулы» похожи «на обломки ржаного сухаря», а мысли Обаба «тупые, как носок аме­риканского сапога».

На противопоставлении двух борющихся лагерей строится кон­фликт повести. Разрешение этого конфликта связано с утвержде­нием закономерности победы партизанских масс.

В борьбе с белогвардейской контрреволюцией и иностранной интервенцией Советская страна не была одинока. Вс. Иванов по­казывает, как великие идеи социалистической революции объеди­няют представителей различных народов. Син Бин-у — «человек чужих земель» — стал своим, родным человеком в среде русских бойцов. Подвиг Син Бин-у, пожертвовавшего своей жизнью во имя общего дела, — замечательное проявление пролетарского ин­тернационализма.

Картина гибели Син Бин-у контрастно противостоит описанию смерти белогвардейца Незеласова. Духовно просветленному герою- китайцу противопоставлен ослепший перед смертью капитан Не­зеласов, в образе которого символизирован обреченный на гибель мир прошлого. «А здесь на глаза — тьма. Ослеп капитан... И гла­зами и душой ослеп».

Одним из лучших эпизодов повести, связанным с темой про­летарского интернационализма, является беседа русских партизан с пленным американским солдатом. Партизанам трудно догово­риться со своим пленником, не знающим русского языка, растол­ковать ему пролетарскую правду. Но, наконец, общий язык был найден. Партизан Знобов произнес слово Ленин.

Вс. Иванов, рассказывая о постановке в МХАТе пьесы «Бро­непоезд 14-69», вспоминает, как Станиславский учил актера про­износить слово «Ленин» в этой сцене:

«Ленин!» Вы восклицаете свободно, с восторгом, с восхище­нием. Вы видите перед собой не только американского солдата, — вы видите весь мир за этим словом. Весь мир должен вас понять...

  • — Ленин — слово, которое гигантским горным хребтом встало над миром. При звуке этого слова друзья советской революции чув­ствуют дрожь восторга, враги — холод страха».

Бойцы находят и другие близкие, понятные всем трудящимся слова: «пролетариат», «Советская республика» и т.д. В одной из своих речей в марте 1919 г. В. И. Ленин говорил: «Мы достигли того, что слово «Совет» стало понятным на всех языках». С по­мощью этих слов, которые одинаково произносятся на всех языках, поняли друг друга и нашли общую правду русские партизаны, ки­таец Син Бин-у и американский солдат.

Тема пролетарского интернационализма, поднятая в советской прозе Вс. Ивановым, прозвучала уже в ранней поэме Н. Тихонова «Сами» (1920), который рассказал советскому читателю об индий­ском мальчике, согнувшемся под злыми ударами стека своего госпо­дина. Это — поэма о маленьком рабе, почувствовавшем себя чело­веком, когда он узнал, что в далекой стране живет Человек по имени Ленни» (так индийцы произносят имя «Ленин»).

  • Он дает голодным корочку хлеба,
  • Даже волка может сделать человеком,
  • Он большой Сагиб перед небом
  • И совсем не дерется стеком.

Позднее эта тема с новой силой была развита в стихотворе­нии М. Светлова «Гренада» (1926) о красноармейце, покинув­шем родную землю, свою хату, ушедшем на войну, «чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать».

Тема единства революционных интересов народов мира в «Бро­непоезде 14-69» органически связана с поэтическим повествова­нием о самоотверженной борьбе крестьянских масс, вставших на защиту своей Родины, своей земли. Писатель изобразил тот ран­ний этап крестьянского движения в период революции, когда кре­стьянство целиком встало на борьбу с помещиками, с белыми. В по­вестях Вс. Иванова выступает крестьянство, еще объединенное общей борьбой за землю, за пашню. И Антон Селезнев в «Парти­занах», и Вершинин в «Бронепоезде 14-69» — это крестьяне креп­кие, зажиточные.

Так же как и Малышкина, Вс. Иванова привлекает стихийность народного движения. Эта поэтизация стихийного начала сказы­вается и в образах партизан, в которых подчеркивается их «зем­ная сила», их непосредственная близость к природе («родная зем­ля радостно прижимала своих сынов...»), и в образе главаря от­ряда Вершинина («Вершинин — туча, куда ветер — там и он с дождем. Куда мужики, — значит и Вершинин...»), и в массовых сценах, и в диалогах, перерастающих в нерасчлененный гул, и в хаотических выкриках толпы, и в пейзаже, в котором преобладает буйная стихия ветров.

Вс. Иванова, как и многих писателей в эти годы, увлекал го­раздо более стихийный героизм масс, чем сознательное, органи­зованное начало в революционной борьбе. Глухо упоминается в по­вести «Партизаны» о городской большевистской ячейке, с которой так и не удалось связаться восставшим крестьянам.

Безымянный

В «Бронепоезде 14-69» выведен образ коммуниста Пеклева- нова, возглавляющего подпольный большевистский ревком, но партизанское движение развивается по существу независимо от руководства ревкома. Пеклеванов пытается поставить вопрос о не­обходимости дисциплины в отряде, однако не проявляет при этом никакой настойчивости.

Образ Пеклеванова, интеллигента в очках, с портфелем, с впав­шей грудью, слабым голосом, с веснушчатым лицом, краснеющим пятнами, носит явно полемический характер: писатель хотел про­тивопоставить невзрачную внешность своего героя могучей силе «кожаных курток», красавцев-богатырей, наделенных железной во­лей, — героев ранней прозы 20-х годов. В этом смысле образ Пек­леванова отчасти предваряет образ Левинсона из романа А. Фа­деева «Разгром».

Однако задача, поставленная Вс. Ивановым, оказалась невы­полненной. Образ получился тусклым, проигрывающим рядом с сочной, живописной фигурой партизана Вершинина. В дальнейшем Вс. Иванов, создав на материале повести пьесу того же названия (1927), значительно обогатил и углубил образ коммуниста Пекле­ванова.

Впоследствии, оглядываясь назад на свое раннее творчество, Вс. Иванов вспоминал: «...Нам казалось, что новый общественный порядок требует и новейшей манеры выражения его в искусстве.

Отсюда много азарта, много суетни, часто, в сущности, совершенно ненужной»

Эти поиски «новейшей манеры», которой был заражен не один Вс. Иванов, привели его к широкому использованию сибирских ди­алектных слов не только в речи героев, но и в авторской речи («У пришиби яра бомы прервали дорогу Матёра рвалась набом, а ниже, в камнях, билась, как в падучей, белая пена стрежи потока»), к усложненному синтаксису — нарочитой разорванности фразы, обильно инверсированным предложениям, к необоснован­ным временным сдвигам в композиции. В этой стилевой специфике повестей и рассказов Вс. Иванова сказались не столько формали­стические влияния, сколько стремление найти новые формы для не­обычного содержания. Именно об этой направленности раннего творчества Вс. Иванова сказал А. Фадеев, обращаясь к нему с письмом в день шестидесятилетия:

«Ты принадлежишь к тому поколению писателей, на долю ко­торых выпала честь-счастье — сказать первые слова о том, что принесла людям Октябрьская революция.

Никому не было известно, какими словами можно выразить в искусстве этот невиданный переворот в жизни, в быту, в созна­нии людей. Да и, казалось, возможно, ли выразить это вот так, сразу, на другой день, еще почти в огне схватки?

И ты сказал эти первые слова, сказал о том, что было тобой, пережило, сказал по-своему, так, как сказалось. И «Партизаны» и «Бронепбезд 14-69» стали классическими явлениями советской прозы».