Времена творческого подъема А. Н. Толстого

«От романтического восприятия истории недавнего прошлого литература переходит к исторической конкретности. На ее гла­вах народ строит свое историческое настоящее и будущее» — так характеризовал А. Н. Толстой один из существенных процессов литературы 30-х годов. Творчество самого Толстого, в частности его трилогия «Хождение по мукам», и является живой иллюстра­цией этого процесса.

Тридцатые годы — это годы необычайного творческого подъ­ема А. Н. Толстого, когда он создает свои крупнейшие произ­ведения — пишет исторический роман «Петр I», пьесу на ту же тему, публикует ряд острых публицистических статей, завершает политический роман-памфлет «Эмигранты» и, наконец, заканчивает трилогию «Хождение по мукам».

«Писатель растет вместе с эпохой. Каждая его новая вещь — это одновременно и его университет и продукт его роста», — го­ворил А. Толстой. Все более глубокая связь с социалистической действительностью, активное участие в общественно-политической жизни страны, связанное с этим укрепление марксистского миро­воззрения и, наконец, изучение громадного историко-документаль­ного материала — все это позволило художнику всесторонне изо­бразить жизнь народных масс, глубоко осмыслить исторические судьбы родной страны. Замысел трилогии расширялся, философ­ская ее основа становилась глубже по мере того, как автор созда­вал каждую новую часть своего многолетнего труда, действительно являвшегося для него «университетом» и «продуктом роста».

По широте эпического замысла «Хождение по мукам» непо­средственно примыкает к «Тихому Дону». Первая часть трило­гии — роман «Сестры» написана в эмиграции и опубликована в 1920—1921 гг., вторая — роман «Восемнадцатый год» создана в 1927—1929 гг. Написав в 1937 г. повесть «Хлеб», являющуюся как бы связующим звеном между второй и третьей книгами три­логии, Толстой в 1939 г. приступает к работе над романом «Хму­рое утро», который завершает 22 июня 1941 г., в день, когда фа­шистские полчища напали на нашу страну.

Трилогия «Хождение по мукам» — это эпопея о крушении царской России, о рождении в огне революции и гражданской войны нового, социалистического государства, о творческом взлете народных масс, о русской интеллигенции, нашедшей свое счастье в едином пути с народом.

«Первая часть трилогии «Хождение по мукам» («Сестры»)...— писал впоследствии ее автор, — по существу начинает новый этап моего творчества. Эта книга — начало понимания и художествен­ного вживания в современность».

С огромной силой художника-реалиста А. Толстой показал в «Сестрах» разложение русского буржуазного общества накануне империалистической войны и революции, гнилость декаданса — этого порождения буржуазной реакции, безыдейность и пошлость изживающего себя буржуазного искусства. Этот роман явился ре­зультатом решительного идейного поворота писателя, поворота, начавшегося еще за границей и определившего возвращение Тол­стого на Родину.

Уже первая книга трилогии далеко выходила за рамки семей­но-бытового романа. Эпиграф из «Слова о полку Игореве» — «О, русская земля!»— конкретно воплощен в романе «Сестры». Личные судьбы героев изображаются в связи с судьбами Родины. Хотя автор устами своих героев утверждает любовь как един­ственную устойчивую ценность жизни среди бурь войн и револю­ций, для Телегина — представителя демократической интеллиген­ции и патриота — судьба Родины превыше всего.

Свою силу Телегин черпает в вере в русский народ, который вынес самые тяжелые испытания истории и не сломился. С другой стороны, Рощин с его ложно понятым патриотизмом — это человек, далекий от народа, искаженно воспринимающий смысл про­исходящих событий.

Тема родины, только намеченная в «Сестрах», получила свое развитие, социально-историческую конкретизацию и философское осмысление в двух следующих книгах трилогии.

«Для того чтобы приступить ко второму тому — «Восемнадца­тый год», — вспоминал впоследствии писатель, — нужно было очень многое увидеть, узнать, пережить. То, что называется «со­биранием материалов», неприменимо к этой предварительной ра­боте, потому что, помимо документов, книг, знакомств с участни­ками гражданской войны, посещения мест, где происходило дей­ствие романа — Царицына, Сальских степей, Краснодара, Кубани, мне нужно было сделать основное, а именно: определить свое от­ношение к материалу. Иными словами, нужно было все заново пережить самому, продумать и прочувствовать».

Новое художественное зрение, новое понимание действитель­ности, темпов ее развития определили углубление замысла трило­гии, ее социально-исторического смысла. Широко раздвигаются рамки романа: из петербургской гостиной Смоковниковых, с ме­белью из «птичьего глаза» и с экстравагантной футуристической картиной на стене, из уютной спальни Телегиных действие перено­сится на широкие просторы России.

Писатель воссоздает образ страны в период острой, напряжен­ной борьбы, в которой рождалось социалистическое государство. Действие развертывается то в Петрограде, то в Москве, то на Украине, то на Дону, на Кубани, на Волге. Корниловщина, дени­кинщина, банды Махно, Мамонтова, «зеленые», сорокинская ар­мия, наступление чехословаков, интервентов и т. д. — таковы изо­браженные в трилогии события истории первых лет Советской России.

Как на экране, проходят перед читателями исторические кар­тины: мятеж Корнилова, крах Каледина, контрреволюционное вос­стание Савинкова, потопление героического Черноморского флота, злодейское покушение на Ленина. Это не отдельные эпизоды гражданской войны, это — огромный синтетический охват истори­ческих событий.

Наряду с ростом анархии, разложением бблогвардейщины пи­сатель показал, как из разрозненных, плохо организованных крас­ногвардейских отрядов формировались и крепли железные полки и дивизии Красной Армии. По мере развертывания действия все отчетливее и слышнее становятся «шаги истории». «В 1927 году,— писал К. Федин, — приступая ко второму роману трилогии, Тол­стой уже впустил во все двери и окна бурю истории, и она забу­шевала во взбудораженной, трепещущей жизнью книге, завертев, как песчинки, маленькие, милые и отчаянные судьбы героев ро­мана»!

Разбилось хрупкое личное счастье Даши и Кати, Телегина и Рощина... Для того чтобы завоевать настоящее, полноценное счастье, нужно было вместе с народом пройти весь трудный путь борьбы и побед. Эпиграф к роману «Восемнадцатый год» — «В трех водах топлено, в трех кровях купано, в трех щелоках варено. Чище мы чистого» — и говорит об очистительной силе революции.

Через глубокие страдания, через борьбу пришли к пониманию Родины, ее настоящего и ее исторических перспектив герои три­логии, каждый своим трудным, сложным, а иной раз извилистым путем. «Восемнадцатый год» — это книга о том, как исчезло в сознании героев противопоставление России и революции. В «большой мир» вступают не только Телегин, который становит­ся командиром Красной Армии, но и Рощин, на практике поняв­ший преступную сущность «белых рыцарей», и Даша, после дол­гих и мучительных скитаний разобравшаяся в настоящей правде, и Катя, воочию увидевшая и «быт» махновцев, и кулацкую «ду­шу» Алексея Красильникова.

В соответствии с общим замыслом меняется композиция вто­рой части трилогии. Не личные судьбы Даши и Кати, Телегина и Рощина, их переживания, встречи определяют движение рома­на, а, наоборот, «историческое» становится ведущим началом в его сюжете. Повествование о вымышленных героях включается в свое­образную историческую раму.

Мы видим Катю, разговаривающую с Махно, Рощина на до­просе у Махно, Телегина в штабе Сорокина, Телегина, встретивше­гося с Буденным. Особое место в романе занимает сцена митинга, когда Даша слушает В. И. Ленина. Этот эпизод важен не только сам по себе, он определяет движение образа и развертывание дей­ствия. Такой принцип повествования подчеркивает соотнесенность личной судьбы с историей, неотделимость личного счастья от счастья народного.

При переиздании романа А. Толстой, возвращаясь к перво­начальным вариантам, как всегда, многое дополнял, изменял, уси­ливал. Переработка «Восемнадцатого года» шла преимущественно по линии углубленного индивидуализированного изображения людей из народа и связанных с ними руководителей партии.

В 1934 г., перерабатывая «Восемнадцатый год», А. Толстой писал: «В этой книге, начатой в 1927 году, много недостатков, главный — это недостаточный показ организующей роли партии». Стремлением восполнить этот основной недостаток и был вызван замысел повести «Хлеб», в которой писатель в сущности вернулся к событиям второй части трилогии. Но это не было простое по- и горение старой темы. Участвуя в работе по истории гражданской войны, писатель располагал большим материалом, показывающим, что война за освобождение масс от гнета эксплуатации, во имя победы социализма вызвала грандиозный размах народного геро­изма и творчества.

Одним из представителей революционного народа является в повести рабочий-коммунист Иван Гора. Это человек, горячо пре­данный великому делу партии, сочетающий в себе суровую волю с большой человечностью. В повести показана и личная жизнь ге­роя, его любовь к Агриппине, бойцу Красной Армии. Испытания революции не разлучают Ивана и Агриппину, как разлучили в свое время Дашу и Телегина, Катю и Рощина; наоборот, борьба п1 общее дело укрепляет их чувство. В ранних произведениях и в первой редакции романа «Сестры» проскальзывали представления о революции как о разбушевавшейся стихии. Уже в «Восемнадца­том годе» писатель преодолевает это представление. ,В повести «Хлеб» он глубоко раскрывает руководящую силу революции — Коммунистическую партию, показывает ее организаторскую дея­тельность в массах, ее направляющую волю в масштабе всей страны.

В повести описано восстановление взорванного белыми моста через Дон. Ворошилов совещается об этом с инженером.

Инженер считает постройку невозможной: «Кроме дерева, ма­териалов у нас нет. Придется во весь пролет ставить ряд де­ревянных быков... Пятьдесят четыре метра для деревянных соору­жений — высота почти что невозможная».

Реплика инженера не убеждает Ворошилова.

— Ну, вот тебе — невозможная!.. Инженер!

Так материал, скажем деревянный брус, имеет свой пре­дел сопротивления...

Материал точно так же подчиняется революции... Тут ты меня не разубедишь...»

В этой реплике, носящей, разумеется, метафорический харак­тер, подчеркнута гигантская воля партии, понимающей, что от ее энергии, от ее инициативы и твердости зависит «спасение тысяч жизней, спасение Царицына, спасение в эти страшные месяцы про­летарской революции».

Сцена постройки моста перекликается и с первой главой по­вести, в которой Иван Гора, несший караул в Смольном, на вопрос Ленина, можно ли ночью починить телефон, лаконично отвечает: «Ничего невозможного». Она перекликается и со сценой беседы Ленина с делегатами петроградских заводов в дни, когда «голод все туже затягивал пояс на пролетарском животе».

«На свете не бывает «ничего невозможного» — эта реплика Ленина, вспомнившего при виде Ивана Горы первую встречу с ним, подчеркивает основную мысль повести о неисчерпаемых возможностях народа, совершившего, по словам Ленина, в 1917 — 1920 гг. «историческое чудо».

В работе над повестью «Хлеб» резко сказалось влияние культа личности, выразившееся в преувеличении роли Сталина и, раз­умеется, невольном преуменьшении роли В. И. Ленина. В повести есть и другие недостатки. Задуманное как недостающее звено в трилогии «Хождение по мукам», это произведение отличается ху­дожественной незавершенностью. Местами автор переходит к мало свойственной ему и неоправданной манере изложения, к описа­тельному рассказу о событиях и людях, не показывает людей в действии. Требуя обычно от героев, чтобы они говорили сами за себя, без авторского вмешательства (следуя в этом принципам драматургического диалога), Толстой в повести «Хлеб» нередко отходит от этого принципа.

Вернувшись в 1939 г. к работе над завершающей частью три­логии — романом «Хмурое утро», А. Толстой не мог не ощущать надвигающейся военной опасности.

Окончание романа в день объявления войны приобрело особый, знаменательный смысл. «И то, — отмечал сам Толстой, — что по­следние строки, последние страницы «Хмурого утра» дописывались в день, когда наша родина была в огне, убеждает меня в том, что путь этого романа — верный».

Вся книга, хотя и обращенная к прошлому, мобилизовывала советский народ на предстоящую борьбу с фашистскими варва­рами, борьбу не на жизнь, а на смерть.

Эпиграф «Хмурого утра» — «Жить победителем или умереть со славой» — не только обобщал содержание романа, но и звучал как лозунг, как боевой призыв. Мужественные слова Святослава напоминали советскому народу о его великих предках, подчер­кивали идею исторической преемственности.

Героический эпос о гражданской войне одновременно утвер­ждал историческую закономерность победы окрепшей страны со­циализма над фашистской нечистью.

По-новому осмысливались слова Телегина, обращенные к своему полку при передаче его новому командиру Сапожкову: «Ненастным хмурым утром вышли мы в бой за светлый день, а враги наши хотят темной разбойничьей ночи. А день взойдет, хоть ты тресни с досады...»

Эти слова воспринимались в 1941 г., в год опубликования «Хмурого утра», как слова современника, как ответ на разбой­ничье нападение гитлеровцев на мирную Советскую страну.

Книга А. Толстого о «незабываемом» и «необыкновенном» 1919 г. ( первоначальное заглавие—«Девятнадцатый год»), в от­личие от произведений, тематически близких ей, но относящихся к раннему этапу развития советской литературы, овеяна духом созидания, пафосом трудового творчества. Толстой в «Хмуром утре» художественно убедительно показывает, что разгром совет­ским народом до зубов вооруженного врага сочетался с невидан­ными в мире социальными преобразованиями внутри страны. В этом отношении «Хмурое утро» как бы предваряет роман К. Фе­дина «Необыкновенное лето», написанный уже в 40-х годах, после победы над фашизмом. В трилогии Толстого трудовые дела народа органически включаются в события войны, социалистический труд показан как желанное и радостное содержание жизни.

Даша, вернувшаяся к Телегину, освобождается от своих при­зрачных мечтаний и целиком отдается будничной работе, труду на благо народа. «Я дала себе зарок, — говорит она Телегину.— В моей новой жизни — не ждать ничего, я не Сольвейг, не хочу больше глядеть в морские туманы. Только любить и делать...»

Катя находит высокую поэзию в скромном труде народной учительницы. И прислушиваясь по утрам к звонким веселым голосам детей, и вечером, склонившись над тетрадками, испещрен­ными детскими каракулями, она впервые ощущает, что «вышла из долгой, долгой ночи».

Душевно выпрямляется талантливая женщина из народа Анисья Назарова, нашедшая свое призвание в деятельности ар­тистки фронтового театра.

Своего рода апофеозом трудового подъема советских людей в годы гражданской войны является финал «Хмурого утра», знаме­нующий начало нового исторического этапа — перехода к мирному строительству. Телегин, Рощин, Катя и Даша в Большом театре в Москве. Холодно, от дыхания людей стоит туман, сквозь кото­рый слабо мерцают лампочки. За столом президиума Ленин. С длинной указкой в руке Кржижановский делает доклад о знаме­нитом плане ГОЭЛРО — плане электрификации страны. Доклад­чик указывает на карте места будущих строек, и здесь вспыхи­вают яркие лампочки. Чтобы осветить эту карту тогда, в условиях разрухи, понадобилось сосредоточить в зале театра почти всю энергию Московской электростанции.

«Россия освободилась навсегда от ига эксплуататоров, — гово­рит Кржижановский, — наша задача — озарить ее немеркнущим заревом электрического костра. Былое проклятие труда должно стать счастьем труда.

...Он указывал на будущие энергетические центры и описывал по карте окружности, в которых располагалась будущая новая цивилизация, и кружки, как звезды, ярко вспыхивали в сумраке огромной сцены...

Люди в зрительном зале, у кого в карманах военных шинелей и простреленных бекеш было по горсти овса, выданного сегодня вместо хлеба, не дыша слушали о головокружительных, но ве­щественно осуществимых перспективах революции, вступающей на путь творчества...»

Герои романа поняли подлинно человеческий, гуманистический характер «новой цивилизации». Они горячо полюбили новую Рос­сию, освобожденную пролетарской революцией от ига эксплуата­торов и вдохновляемую партией большевиков на большую твор­ческую работу. «Ты понимаешь, — обращается Рощин к Кате,— какой смысл приобретают все наши усилия, пролитая кровь, все безвестные и молчаливые муки... Мир будет нами перестраиваться для добра... Все в этом зале готовы отдать за это жизнь... Это не вымысел, — они тебе покажут шрамы и синеватые пятна от пуль... И это — на моей родине, и это — Россия».

«Черт знает — какие у нас богатства! — восклицает Иван Теле­гин.— Поднять на настоящую работу такую махину, — что тебе Америка! Мы богаче...»

В 20-х годах А. Толстой видел только романтику революцион­ных боев гражданской войны («Голубые города», «Гадюка», «За­вещание Афанасия Ивановича»), теперь он ощутил и романтику строительных будней. Подлинными созидателями «голубых горо­дов» социализма выступают в «Хмуром утре» не оторванные от жизни мечтатели, а рядовые советские люди, твердо стоящие на земле.

Рассказывая о замысле третьего тома трилогии, А. Толстой писал: «Будут введены новые герои. Одна из основных задач — создание характера большевика, не стихийного партизана, исчер­пывающе показанного в нашей литературе, но организованного, дисциплинированного, идейного, мужественного, с «легким дыха­нием», человека, преодолевшего почти, казалось бы, непреодолеваемые препятствия, — победителя в страшной войне 19-го года».

Если во второй части трилогии к пониманию смысла происхо­дящих событий, к участию в революции приходит лишь один из четырех основных персонажей, то теперь идут к революции — ка­ждый своим путем — и другие герои. Происходит слияние трудо­вой интеллигенции и народа в ходе революционной борьбы.

Социальная пестрота героев, обусловливающая многочислен­ность различных связей, столкновений, социальных коллизий и конфликтов, получивших отражение в трилогии, определяет обра­щение писателя к многообразным языковым стилям, как в автор­ской речи, так и особенно в речи персонажей. Замечательный ма­стер языка, умеющий тонко и точно передать стилевой колорит эпохи, А. Толстой не только индивидуализирует речь персонажей, но и подкрепляет ее авторской речью, широко используя так назы­ваемую «несобственно-прямую речь».

Толстой применяет в трилогии самые различные языковые стили, начиная от книжно-литературного, документально-точ­ного, информационно-делового и кончая живой, разговорной речью, просторечной фразеологией, народной фольклорной лек­сикой.

Яркие речевые характеристики, точный продуманный жест пер­сонажа — все помогает созданию пластического, зримого образа.

Народ показан в. «Хождении по мукам» не только в образах отдельных его представителей — рабочих Рублевых, отца и сына, матроса Чугая, крестьянина-труженика Семена Красильникова, партизана Пьявки и других людей из народа, широко введенных в текст второй и главным образом третьей книги; изображение роли народа в историческом развитии подчеркнуто массовыми сце­нами, в которых действуют безыменные герои — крестьяне, фрон­товики, бойцы Красной Армии.

В авторских отступлениях, выдержанных иной раз в фольк­лорной традиции, писатель приемами публицистики раскрывает роль народа в революции и гражданской войне.

Однако эпический характер трилогии, ее народное начало свя­заны прежде всего с соотнесенностью личных судеб героев с судь­бами народа.

В отрыве Григория Мелехова от народа — трагедия отщепен­ца — к этому выводу приводит читателя эпопея Шолохова.

В найденных связях с народом — источник счастья Телегина и Даши, Рощина и Кати — таков итог трилогии А. Толстого.

Эпичность «Хмурого утра» связана не только с обилием дей­ствующих лиц, многообразием сюжетных линий, исторической до­стоверностью, не только с включением в его художественную ткань обширного документального материала. «Хмурое утро», как и вся трилогия, представляет собой в жанровом отношении роман-эпопею потому, что проблема народа, народной жизни является фокусом, к которому стягиваются все основные сюжетные линии.

В результате «хождения по мукам» обновляется, крепнет и за­каляется весь русский народ, выходящий из всех тяжелых испы­таний победителем.

Мы не знаем, как дальше, после «хмурого утра», сложится жизнь Даши и Кати, Телегина и Рощина, Анисьи и Латугина, Агриппины, потерявшей в одном из боев Ивана Гору, но мы твердо знаем, каков будет путь советского народа, творца и сози­дателя нового, социалистического общества. В финале трилогии раскрываются ощутимые перспективы величественного будущего Советской страны. «...Я представляю себе дальнейшую литерату­ру,— говорил Алексей Толстой на вечере встречи с грузинскими писателями в 1938 г., — как героическую, как монументальный путь советского реализма».

Трилогия Толстого принадлежит к таким монументальным произведениям, к тем большим эпическим полотнам, которые ри­суют целый мир человеческих отношений, переживаний и стремлений, дают представление о типических процессах духовного роста людей в годы революции, раскрывают конфликты и столкновения нового и старого в исторически-своеобразных условиях России, в период пролетарской революции и гражданской войны.

«Хождение по мукам» — это книга о творческих силах револю­ции, открывающей перед страной перспективу безграничного роста.