Восстание Степана Разина в романе как один из эпизодов многовековой борьбы русского общества

Буржуазная беллетристика (Д. Мордовцев и другие романи­сты) стремилась изобразить восстание Разина как разбойничье движение, всячески затушевывая его антифеодальное классовое со­держание. Образ самого Разина давался зачастую в плане деше­вого мелодраматизма. Он наделялся чертами звериной жестокости, необузданных страстей, его борьба с боярской Московией оцени­валась как личная месть за казненного брата. На первое место вы­двигались фигуры самого Разина, а действия народных масс оста­вались в тени.

Чапыгин порвал с этой искажающей историю традицией. Пи­сатель, на протяжении всего своего творчества занимавшийся изу­чением жизни и быта русского крестьянства, первый сделал серьёзную попытку художественно воспроизвести крестьянские вос­стания в свете исторического опыта русского революционного движения.

Восстание Степана Разина изображено в романе как один из значительнейших эпизодов многовековой борьбы «верхов» и «ни­зов» русского общества. Чапыгину удалось показать широкий раз­мах, антикрепостнический характер движения Разина, потрясшего боярско-дворянское государство, и вместе с тем ограниченность и неорганизованность этого восстания. Однако Чапыгин увлекся изображением казацкой голытьбы, казацкой вольницы и не рас­крыл ведущей роли крепостного крестьянства как основы восста­ния. Отсюда проистекала романтическая идеализация образа са­мого Разина.

С большим художественным мастерством обрисованы автором талантливость, сильный характер, неустрашимость и богатырский размах деятельности вождя казацкой вольницы, глубокая нена­висть Разина к боярам и дворянам.

Заступник всех обездоленных и угнетенных, непримиримый к их врагам, Степан Разин в изображении Чапыгина как бы вышел целиком из народных песен, поэтических легенд и сказаний. Соз­дав овеянный романтикой образ народного вождя, Чапыгин не­сколько идеализирует, или, вернее, осовременивает его. Чапыгинский Разин наделен слишком большой политической созна­тельностью, гуманизмом, законченными атеистическими взгля­дами.

Вскрывая причины поражения восстания, писатель главную роль отводит не столько особенностям стихийного крестьянского движения, сколько предательству казацкой верхушки и личным от­ношениям Разина.

Роман Чапыгина явился первым большим достижением в исто­рии советского исторического романа. Горький, по его признанию, был от него «в совершенном восторге».

Безымянный

«...Шелками вытканный «Разин Степан» Чапыгина особенно привлекал Алексея Максимовича искусством исторической жи­вописи, восхищал «изумительным проникновением» романиста «в дух и плоть эпохи, изображаемой им».

В романе живет бурная полноводная стихия русской народной жизни. Автор свободно переносит читателя из боярской Москвы на Дон, на Волгу, в Закаспий; движение Разина предстает перед читателем как народное движение, охватившее широкие просторы России, имевшее не местное, а общегосударственное значение. Пи­сатель достигает большого мастерства в обрисовке массовых на­родных и батальных сцен, в передаче драматизма событий, в изображении бытовой обстановки, жестоких нравов эпохи, в описа­ниях Москвы. Однако местами живописность, перенасыщенность образами превращается в самоцель, а бытовой колорит приобретает натуралистическую окраску. С наибольшей силой натуралистиче­ские тенденции сказываются на затейливом языке произведения, перегруженного архаикой, диалектными словами, фольклорными выражениями, присказками, которые воспринимаются как своеоб­разная экзотика.

К роману Чапыгина по общей своей направленности близка «Повесть о Болотникове» Г. Шторма (1929), посвященная другому замечательному деятелю крестьянского движения XVII иска — Болотникову, никогда, кстати сказать, не привлекавшему внимания дореволюционной исторической беллетристики. Герои­ка народной войны, так же как и в «Разине Степане», составляет основной пафос произведения.

Лишенный красочности и выразительности чапыгинской жи­вописи, этот роман в гораздо большей степени, чем «Разин Степан», не свободен от натурализма в языке, в описаниях быта, историче­ской обстановки.

Двадцатые годы были периодом, когда советские писатели, ра­ботая над жанром исторического романа, искали и находили новые пути и новые художественные принципы в развитии этого жанра. Лучшие произведения, о которых шла речь выше, противостояли той макулатуре на исторические темы, которая шла на потребу низ­ких вкусов нэповского обывателя. Исторические анекдоты, дворцо­вые драмы, с их закулисными придворными интригами, альков­ными историями, отражали буржуазные настроения в искусстве тех лет (пьесы Д. Смолина «Семь жен Иоанна Г розного», «Елиза­вета Петровна», Н. Лернера «Фаворитка Петра I» и др.).

Преодолевая натуралистические и формалистические влияния, авторы советского исторического романа шли по пути создания ис­кусства социалистического реализма, подымались до больших ху­дожественных обобщений, до создания типов эпохи.