Воспевание героев в стихотворении Ломоносова

В «Разговоре с Анакреоном» четко выражены две основные тематические линии творчества Логероев с одной стороны, воспевание «вечной славы» героев, т. е. тех, кто, с точки зрения поэта, служит укреплению Русского государства, с другой — изображение силы, мощи, неисчерпаемых природных богатств России, герои­ческого характера русского человека.

Героические образы деятелей русского исторического прош­лого неизменно привлекали к себе творческое внимание Ломоно­сова, усиленно интересовавшегося русской историей еще в уче­нические годы и возобновившего серьезные занятия ею с 1751 г. В результате появились два его исторических труда: «Краткой российской летописец с родословием» (1760) —перечень деяний русских великих князей и царей до Петра I включительно — и «Древняя российская история от начала российского народа до кончины великого князя Ярослава Первого или до 1054 года», опубликованная уже после смерти Ломоносова, в 1766 г. Соби­рал он материалы и для истории Петра I.

Исторические работы Ломоносова полемически обращены против некоторых «внешних писателей» — ученых-иностранцев, стремившихся всячески принизить Россию, выискивая «пятна на теле русского народа» (слова Ломоносова об историке Миллере). Позднее такой типично дворянский историограф, как Карамзин, отождествлявший историю России с историей самодержавия, ха­рактерно и начнет свое повествование с так называемого «при­звания варягов» — факт, которому придавали особенно подчерк­нутое значение и немецкие историки — Байер, Миллер.

Наоборот, значительную часть «Древней российской истории»

Ломоносова (почти 40% ее) занимает глава «Россия прежде Рюрика». Для Ломоносова, по меткому наблюдению Б. Д. Гре­кова, «Россия до Рюрика... такой же важный предмет исследо­вания, как и Россия Рюриковичей, даже важнее, потому что до Рюрика создался российский народ и определил свое место в истории Европы»

Русскую историко-героическую тему Ломоносов вносит в свое художественное творчество. Громко звучит она в его трагедии «Тамира и Селим», написанной им в 1750 г. (вторая его траге­дия, «Демофонт», 1752, написана на античный сюжет). Трагедия отнесена ко времени борьбы Дмитрия Донского с татарским ха­ном Мамаем и разгромом татар на Куликовом поле. Несмотря на условную традиционно-любовную фабулу (любовь крымской царевны Тамиры, которую ее отец хочет выдать замуж за Мамая, к багдадскому царевичу Селиму), Куликовская битва— событие важнейшего исторического значения в жизни русского народа — по существу находится и центре всей трагедии. О различных эпизодах ее трижды подробно рассказывается в первом, втором и пятом актах. Мало того, именно героическая победа русских разрешает и фабульную композицию пьесы, дает возможность привести ее к благополучному концу-— взаимному счастью Та­миры и Селима. Само описание битвы на Куликовом поле, тра­диционно вкладываемое Ломоносовым в уста то вестника, то одного из очевидцев-участников, дано с большой художественной силой, и до появления «Руслана и Людмилы» (описание боя киевлян с печенегами) и в особенности «Полтавы» Пушкина справедливо считалось высшим образцом словесной историко-батальной живописи.

Летописные и исторические имена и эпизоды неоднократно включает Ломоносов и в свои оды. В них упоминаются и «Бод­рый воин Святослав», и Владимир, который разбил «густую тень» язычества, и «храбрый Мономах», и «предтеча» петровских побед Александр Невский, «низвергший дерзкого врага», и Дмитрий Донской, «сильны плечищ которого «густят татарской кровью Дон» (106); припоминаются и «российски героини» — княгиня Ольга, мать Ивана IV Елена Глинская. Но с особенным сочувствием относится поэт к самому Ивану IV Грозному, сов­падая в этом с народной точкой зрения, отразившейся в устном народном творчестве. Также полностью совпадая с народной традицией и вместе с тем предвосхищая точку зрения новейших историков, Ломоносов сближает образ Ивана IV с образом Петра, прямо усматривая в нем исторического предшествен­ника последнего. «Великий Иоанн, твой сродник и пример»,— говорит Петру архимандрит Соловецкого монастыря в поэме Ло­моносова «Петр Великий». Но главным героем, человеком, «ка­ков во всех странах не слыхан был от века», является для Ломоносова, как и для Феофана Прокоповича и Кантемира, именно сам Петр.

Начиная с оды на взятие Хотина, нет ни одной оды Ломоно­сова, где бы не упоминалось имя Петра, с неизменной, можно сказать, гипнотизирующей настойчивостью не славилось его дело.

Ломоносов вносит в поэзию тот образ Петра, который был уже намечен в проповедях Феофана Прокоповича, Гавриила Бужинского и других панегиристов-современников. Если противники Петра объявляли его антихристом, для Ломоносова Петр, наобо­рот,— воплощенное божество («Он бог, он бог твой был, Россия»).

Но в то же время в обрисовке Ломоносовым образа Петра, несмотря на всю его приподнятость, нет ничего иконописного. Петр для Ломоносова — могучий исторический деятель, «истинны дела, великий путь» которого он неустанно и прославляет. В то же время Ломоносов опять-таки в духе народного творчества на­стойчиво подчеркивает «простоту» Петра, который не гнушался быть «меж рядовыми солдатами», «между простыми работни­ками», «с простыми людьми как простой работник трудился», говорит об его покрытом пылью и потом лице.

Сквозь условно-религиозную терминологию в ломоносовском Петре намечается сделавшийся столь популярным впоследствии демократический, почти прямо «мужицкий» («пыль и пот») об­раз царя-плотника.

В последние годы жизни Ломоносов замыслил дать апофеоз Петра в посвященной ему «героической» поэме «Петр Великий». Задумана была поэма в грандиозных размерах (по некоторым свидетельствам, должна была состоять из 24 песен), включая в себя наиболее важные военные и гражданские события и эпи­зоды петровского времени, причем в сюжетном центре, очевидно, должна была стоять война со шведами и, конечно, Полтавская битва.

«Окончание начатого героического описания трудов Пет­ровых,— писал поэт И. И. Шувалову, которому и посвящена поэма,— выше всех благополучий в жизни моей почитаю». Од­нако, как и «Петрида» Кантемира, поэма Ломоносова оборва­лась почти в самом начале: им были написаны и опубликованы всего две песни — первый появившийся в печати образец русской эпопеи и соответствующего ей особого эпического стиля. В них поэт успел рассказать только события периода первого стрелец­кого бунта и некоторые эпизоды русско-шведской войны (поход Петра в устье Северной Двины и взятие русскими войсками Нотебурга — Шлиссельбурга). Но и эти две песни-поэмы Ломоно­сова позволяют судить о всем замысле в целом. Свою поэму Ломоносов принципиально строил как произведение историче­ское, подчеркивая, что хотя он и следует в ней античным образ­цам, но, в противоположность «вымышленным богам» и «бас­ням» Вергилия и Гомера, воспевает «истинны дела» великого исторического деятеля. Есть в ломоносовской поэме, в соответ­ствии с требованиями «классической» эпопеи, и элемент чудес­ного. Однако поэт сам же подчеркивает условно-литературный его характер. Мало того, Ломоносов превосходно с ранних лет знал и высоко ценил русское народное творчество — народные песни, былины. В его бумагах сохранились следы изучения им языка народных песен, их метрики. Ссылки на «простые», т. е. народные, песни мы имеем и в его «Российской грамматике», и в «Древней российской истории». И вот, по верному наблюдению проф. А. Н. Соколова, он характерно связывает вводимые им в свою поэму «чудесные» образы не с античной мифологией, а с русским фольклором. Так, вместо Нептуна в роли владыки морей в поэме фигурирует образ морского царя; вместо трито­нов — морские чуда.

Главный герой поэмы Петр дан не столько в образе тради­ционного героя-победителя и завоевателя, сколько в качестве высшего выражения и завершения намеченного уже в одах об­раза идеального «отечества отца», который «простер в работу руки», «царствуя служил» для «общего добра», «ради подданных лишив себя покоя».

«Строитель, плаватель, в полях, в морях герой» — такова да­ваемая Ломоносовым формула-характеристика Петра, подхваты­ваемая семьдесят лет спустя Пушкиным: «То академик, то герой, то мореплаватель, то плотник». Вообще следует отметить, что для своего героизированного образа Петра — и в «Стансах» 1826 г., и в «Полтаве», и в «Медном всаднике», и в «Пире Петра Первого» — Пушкин черпал краски непосредственно у Ломоносова.

Сам Ломоносов из своего идеального образа Петра заимство­вал материал и для изображения его преемников — Елизаветы, отчасти Екатерины II, к которым обращено большинство его хвалебных од. В своих похвалах этим преемникам Ломоносов нередко брал через край. Так, например, в «Похвальном слове Петру» оратор заявляет, что для Петра мало титула «отца оте­чества», ибо сверх своих «великих к отечеству заслуг» он еще «родил» Елизавету. «Это уже слишком даже с точки зрения собственной риторики Ломоносова»,— замечает Плеханов. Явный гиперболизм восхвалений царствующих монархов был неизбежной данью Ломоносова официальности жанра и за­даниям его од и похвальных речей. По существу же Ломоносов, восхваляя заглавных героинь своих од, императриц, ставил своей прямой целью неустанно побуждать их следовать Петру, идти проложенным им путем.

Тема России «Похваляя Петра, похвалим Елизавету»,— гово- ема оссии рит Ломоносов в «Похвальном слове Петру Ве­ликому». В своих одах он делал как раз наоборот; восхваляя очередного носителя монаршей власти, он восхвалял в нем Петра, т. е. тот идеальный образ монарха, «премудрого учителя її просветителя», который он «воображал» в облике историче­ского Петра:

Он жив, во все страны взирает, Свою Россию обновляет, Полки, законы, корабли Сам строит, правит и предводит. Натуру духом превосходит Герой в морях и на земли (94).

Оттого изображения Ломоносовым императриц почти лишены каких бы то ни было индивидуальных черт настолько, что если снять почти у любой из его од заглавие и убрать из ее текста имена и злободневные намеки, никак нельзя было бы догадаться, к какой именно монархине данная ода обращена. Мало того, рядом с этим отвлеченно-идеальным героическим образом в одах Ломоносова постоянно соприсутствует другой могучий женский образ — олицетворенный образ «возлюбленной матери» — Рос­сии. В одах образы эти обычно сосуществуют хотя и в тесной взаимозависимости, но самостоятельно друг от друга, в качестве двух параллельных персонажей — монархини и «благодетель­ствуемой» ею страны. Но в творческом сознании Ломоносова, как мы воочию видим это в концовке последнего из его ответов Анакреону, эти образы непроизвольно сливаются, накладываются друг на друга, как бы сквозят друг другом. Россию Ломоносов рисует себе в облике державной владычицы, облеченной в пор­фиру и венец с царственным скипетром в руках. Тот же гранди­озно развернутый образ державной родины в виде гигантской женской фигуры, главой касающейся облаков, опирающейся лок­тем на Кавказские горы, а ноги простирающей до самой Вели­кой китайской стены, дается Ломоносовым в его оде на день восшествия на престол Елизаветы, 1748 г. Образ России приоб­ретает здесь исполинский державный размах, художественно за­полняя собой весь первый план и явно заслоняя, отодвигая назад фигуру той, к кому обращена ода.

Подлинной самодержавной владычицей, неизменной во всех неоднократно происходивших на его глазах дворцовых сменах и переворотах, являлась Ломоносову родная страна. Не следует, конечно, думать, что пышные фигуры самодержиц были для Ломоносова всего лишь масками, ширмами, что на самом деле под видом российских императриц он изображал Россию. Но несомненно, что всякий раз, когда Ломоносов выписывал условно-патетический образ очередной воспеваемой им самодер­жицы, перед его творческим взором возникал другой, еще более могучий образ — столь дорогой и близкий ему образ матери- родины, «небу равной» России.