Творчество Де­мьяна Бедного

В двадцатых годах интенсивно развивалось творчество Де­мьяна Бедного. После фронтовых частушек, агитпоэм, массовой песни, политической сатиры поэт направляет свои усилия на показ мирного созидательного труда советских людей.

Каждый мелкий факт рассматривался поэтом в плане общих задач борьбы за социалистическое общество. Внимательно следил он за ростками нового в советской действительности. Жанр стихо­творного фельетона, построенного на конкретном злободневном материале, наиболее характерен для работы Демьяна Бедного дан­ного периода. Эпиграф, газетное сообщение, прозаические вставки, вывод-обобщение в конце фельетона — таковы обычные признаки этого жанра. Стихотворные фельетоны Демьяна Бедного имели различную направленность. Часто они строились как репортаж о новых явлениях быта, становились своеобразными стихами-портре­тами, изображавшими скромных героев труда («Тяга», 1924, и др.). Таковы же стихотворения и поэмы, воссоздававшие облик новой, раскрепощенной женщины, вчера еще темной и забитой («Мария Голошубова», «Кузькина мать», «Клятва Зайнет»),

Как и в предшествующий период, Демьян Бедный выступал блестящим мастером сатиры. В 20-х годах он не раз брал под об­стрел нэпманов, жиреющих в своей «Спекуляндии», кулаков, утаи­вающих хлеб, головотяпов-бюрократов, лодырей и т. д. Не мень­шей остротой отличались и его сатирические стихи, обращенные против империалистической своры. Борясь за дело мира, Демьян Бедный в ряде фельетонов, «дипломатических посланий», басен, баллад, политических «элегий» разоблачал колониальную поли­тику империалистического лагеря («Вашингтонское разоружение», «Великий памятник», «Львиное угощение» и др.). Печатавшиеся, как правило, на страницах газет «сатиры» Бедного быстро откли­кались на события международной жизни, своевременно разобла­чали очередную авантюру, зло высмеивали нелепые притязания зарубежных агрессоров.

Тесное взаимодействие героических и сатирических мотивов ха­рактерно для наиболее значительного произведения этих лет — поэмы «Главная улица» (1922). Поэма передавала то грозную тор­жественно-уверенную поступь миллионных масс, то испуганные, ис­терические выкрики врагов революции, заглушаемые победным маршем пролетариата, вышедшего на арену мировой истории. В «Главной улице» Демьян Бедный не только рисовал обобщенно­величественную картину недавнего революционного прошлого. Его поэма имела очень злободневный подтекст: всем своим содержа­нием она была направлена против современных «нытиков», забыв­ших о крутых поворотах истории, потерявших перспективу посту­пательного движения. Вот почему так закономерно возникают заключительные строки «Главной улицы», в которых прямо говори­лось о связи настоящего и прошлого, о ширящемся размахе рево­люционных завоеваний:

  • Мы, наступая на нашу, на Главную,
  • Разве потом не катилися вспять?
  • Но, отступая пред силой неравною,
  • Мы наступали. Опять и опять.
  • Красного фронта всемирная линия
  • Пусть перерывиста, пусть не ровна.
  • Мы ль разразимся словами уныния?
  • Разве не крепнет, не крепнет она?

С этой боевой, наступательной позицией поэта-агитатора была непосредственно связана и борьба Демьяна Бедного на литера­турном фронте. В сложной литературной обстановке тех лет Демьян Бедный последовательно отстаивал общественное назна­чение искусства. Неизменно выступая против различных проявле­ний буржуазного декаданса, эстетства и т. д., он в ряде програм­мных стихов («Бил бы лбом», 1923; «О соловье», 1924; «Вперед и выше», 1924) защищал поэзию, лишенную вычурности, понят­ную самой широкой, подлинно народной аудитории.

  • Моих читателей сочти: их миллионы,
  • И с ними у меня «эстетика» одна!

На этом плодотворном пути были свои трудности. Борьба за общедоступность не должна была отождествляться с чрезмерной упрощенностью, тем более что в ходе культурной революции быст­ро менялся облик массового читателя. Учитывая эти обстоятельства, Демьян Бедный вел новые художественные поиски, которые отразились и в разработке своеобразного жанра стихотворного фельетона, и в создании ряда произведений с несколько необыч­ной, подчеркнуто лирической тональностью («Любимому», 1923; «Снежинки», 1925). Вместе с тем поэт широко использовал и ста­рые приемы, зачастую уже не дававшие прежнего эффекта. Когда, например, в одном из стихотворений середины 20-х годов, откли­каясь на выставку АХРР, Демьян Бедный пишет:

  • ...рабочим — Ивану, Демьяну, Сереге —
  • Много бодрого, яркого скажет она...

то подобная перечислительная формула, столь естественно зву­чавшая в «агитках» периода гражданской войны, теперь — в но­вых условиях и при освещении иных, более сложных тем — начи­нала приобретать характер штампа, становилась в какой-то степени анахронизмом. Однако не подлежит никакому сомнению, что в целом в литературе 20-х годов за Демьяном Бедным сохранялась роль одного из крупнейших поэтов, чье творчество служило вер­ным ориентиром в решении трудных задач, выдвигаемых револю­ционной действительностью.

Общее развитие поэзии в этот период проходило много­образно. В отличие, например, от А. Безыменского такие близкие ему поэты, как М. Светлов и И. Уткин, тяготели к иным худо­жественным формам, охотно предпочитали публицистической ост­роте средства романтической выразительности. Романтическая основа в еще большей мере присуща стихам Н. Тихонова, опубли­ковавшего в 1922 г. свои первые сборники «Орда» и «Брага».

Сам исколесивший фронты гражданской войны, молодой поэт был переполнен героикой только что отшумевших событий, о ве­личии которых, как порой казалось ему, ...нельзя ни песен сложить, ни просто так рассказать!

И если все же стихи «складывались», то они были выдержаны в особом ключе, носили подчеркнуто эмоциональный характер. В стихотворении «Перекоп» поэт пишет:

  • За море, за горы, за звезды спор,
  • Каждый шаг — наш и не наш,
  • Волкодавы крылатые бросились с гор,
  • Живыми мостами мостят Сиваш!
  • За горами же солнце, и отдых, и рай,
  • Пусть это мираж — все равно!
  • Когда тысячи крикнули слово: «Отдай!»—
  • Урагана сильней оно.

Подобно Малышкину — автору «Падения Дайра», Тихонов не столько рассказывает здесь о событиях перекопской операции, сколько развертывает широкую обобщающую картину победо­носного наступления «множеств», картину, которая целиком пе­реключена в романтический план. Отсюда — и это несколько неожиданное уподобление красных войск «крылатым волкодавам», и характерное «олицетворение» природы, которая приходит в дви­жение («Катятся звезды, к алмазу алмаз...»), начинает сопутство­вать действиям людей («По сломанным, рыжим от крови штыкам солнце сошло на нас»). Такая повышенная метафоричность, по­стоянная в стихах молодого Тихонова («Пулемет задыхался, хри­пел, бил...», «Небо согнулось, как дуга»), была призвана подчер­кнуть внутреннюю значительность изображаемого, когда все до предела насыщено драматизмом и готово обернуться новыми, невиданными возможностями.

  • ...И в каждой капле спал потоп,
  • Сквозь малый камень прорастали горы...

Приподнято-романтическому строю поэзии Тихонова отвечало и обращение к жанру баллады. Построенные на стремительном развитии сюжета, на быстрой смене ряда острых жизненных си­туаций, его баллады выдержаны в «телеграфном» стиле, они лако­ничны, как слова военной команды. Преодолевая все преграды на пути, верный боевому приказу, мчится гонец к своей цели, он доставляет важное донесение в Кремль («Баллада о синем паке­те»), В сосредоточенном драматизме действия, в «маршевом» ритме утверждается романтика подвига и в таких, близких по своим жанровым особенностям произведениях, как «Баллада о гвоздях», «Песня об отпускном солдате», «Перекоп» и др.

Центральный образ поэзии Тихонова того времени — это рядо­вой герой эпохи, участник гражданской войны, человек большого мужества и настоящего долга. Окруженный романтическим орео­лом, он нарисован порой несколько отвлеченно. Тем не менее в це­лом именно в балладах Тихонова тема революционного подвига прозвучала сильно и убедительно.

Сходные мотивы окрашивали собой и другие лирические стихи «Орды» и «Браги». В герое этих стихов легко узнаются все те же волевые черты мужественного солдата («Пуля дум-дум, стрела, динамит ловили душу мою в боях...»), которые, однако, выступают здесь менее отчетливо, а подчас и вытесняются иными качествами. Так возникают строки о разгуле, «дикарстве», ночном бродяжни­честве («я ночью родился на перекрестке...»). Это была дань традиционным представлениям, книжным влияниям. Но сквозь чуждые напластования пробивалось то главное, что было подска­зано жизнью, личным опытом.

  • Мою душу кузнец закалил не вчера,
  • Студил ее долго на льду.
  • — Дай руку, — сказала мне ночью гора:
  • — С тобой куда хочешь пойду!
  • И солнечных дней золотые шесты
  • Остались в распутьях моих,
  • И кланялись в ноги, просили мосты,
  • Молили пройти через них...

Эти стихи были продиктованы новым, жизнеутверждающим ми­роощущением. Они непосредственно соотносились с временем. И если успех, выпавший на долю первых сборников Н. Тихонова, был связан прежде всего с балладами, то и многие другие произ­ведения молодого поэта находили отклик у читателя, который улавливал в них мужественные и радостные ноты, рожденные ре­волюцией.

Такое же новое содержание, родственное революционной со­временности, несли романтические стихи Э. Багрицкого. В первой половине 20-х годов в них были еще сильны различного рода ли­тературные реминисценции, влияние книжной романтики. Но опи­раясь на старые образцы (В. Скотт, Ш. де Костер, Р. Бернс и другие), широко пользуясь стилизацией, Багрицкий в лучших ве­щах этого времени, составивших впоследствии книгу «Юго-запад» (1928), создает образы, близкие своей романтической настроен­ностью бурным событиям эпохи, В преломленном виде, в услов­ных формах они до некоторой степени выразили переживания че­ловека, освобожденного и окрыленного революцией, охваченного пафосом борьбы, творческих дерзаний. Это Тиль Уленшпигель — «веселый странник, плакать не умевший», и другие герои, одетые в пестрые, экзотические лохмотья, — мечтатели и скитальцы, «поэты, рыбаки и птицеловы». Чувства жизнелюбия, вольности, жажда нового, неизведанного, дерзкие порывы вдаль, неустанные искания, вечное движение вперед — такова романтическая стихия, которая владеет душами этих героев и утверждается поэтом как сила самой природы, начало жизни, источник поэтического вдох­новения.

  • Сквозь волны — навылет!
  • Сквозь дождь — наугад!
  • И мы несемся Вдаль и вширь,
  • Под лязганье копыт...
  • Так бей же по жилам,
  • Кидайся в края,
  • Бездомная молодость,
  • Ярость моя!

Вот преобладающая интонация произведений Багрицкого. В них звучат прерывистые ритмы, с динамической экспрессией развертываются метафоры. Мертвая и живая природа, вещи и люди, земля и звезды сдвинуты со своих мест, закручены вихрем: «Сосны за окнами — в черном оперенье, собаки за окнами — клочьями дыма»; «Это летит по оврагам и скатам крыша с отки­нутой назад трубою...» и т. д.

В этих эмоциональных порывах конкретно-исторические черты эпохи получали, разумеется, еще неотчетливое выражение. Позд­нее, во второй половине 20-х годов, Багрицкий существенно пере­смотрел свой поэтический арсенал и обновил тематику, почувство­вав отдаленность такой романтики от жизненной правды сегод­няшнего дня. Крупнейшей вехой на его пути к современности была «Дума про Опанаса» (1926) — наиболее значительное произведе­ние поэта.

Недавние события гражданской войны, в которой он принимал участие, любовь к родному краю, украинский фольклор и поэзия Т. Шевченко, чьи традиции были им восприняты очень орга­нично, — все это вдохновило Багрицкого на создание поэмы, глу­боко народной по духу и форме. В печальной доле «мужицкого сына» Опанаса, ставшего бандитом, он показал трагическую судь­бу заплутавшегося в жизни человека, который, не вняв голосу со­вести, пошел против Родины и бесславно погиб смертью измен­ника. Но «Дума про Опанаса» сильна и утверждающим пафосом, что связано в первую очередь с изображением родной земли — Украины и ее верных сыновей. В поэме звучит мощный хор голо­сов, который повсюду сопровождает Опанаса, жалеет о его по­напрасну загубленной жизни, сурово осуждает за преступление. Против Опанаса ополчаются ветер, птицы, равнина, вся земля. С этими олицетворенными силами природы сливается голос по­вествователя:

  • — За волами шел когда-то,
  • Воевал солдатом...
  • Ты ли в сахарное утро
  • В степь выходишь катом? —
  • И раскинутая в плясе
  • Голосит округа:
  • — Опанасе! Опанасе!
  • Катюга! Катюга!

Этот хор является носителем великого народного начала, на­родной совести, горьким словом Родины-матери, обращенным к сыну-отступнику. В конце поэмы он выносит приговор Опанасу и славит тех, кто «погиб, как надо», подобно комиссару Когану. Этот звучащий голос народа, а также живописные панорамы украинской земли и батальные сцены придают поэме широту и монументальность большого эпического повествования, близкого творениям народной поэзии.

Бурная романтическая стихия не исчезла в «Думе», прояв­ляясь, например, в картинах жарких схваток («На дыбы взлетают кони, как вихри степные»; «Сабли враз перехлестнулись кривыми ручьями...»), в стремительных, скачущих ритмах поэмы и т.д. Но в отличие от прежних произведений Багрицкий избегает литера­турщины, широко вводит в повествование просторечие, конкрет­ные, точные, предметные детали («Револьвер висит на цепке от паникадила»; «Жеребец под ним сверкает белым рафинадом» ит. д.). Наконец, он открывает для себя поэзию будничного, пов­седневного. В этой связи особый интерес представляет образ ко­миссара Когана, обрисованного в подчеркнуто будничной обста­новке. И в облике комиссара, и в его деловом, спокойном, насмеш­ливом тоне нет ничего показного, геройского. Даже перед казнью, проявляя лучшие черты стойкого борца-революционера, он прост, «прозаичен», обыкновенен:

  • Поправляет окуляры,
  • Улыбаясь, Коган:
  • — Опанас, работай чисто,
  • Мушкой не моргая.
  • Неудобно коммунисту
  • Бегать, как борзая!

Этот образ — весьма примечателен в поэзии Эдуарда Багриц­кого. Вместе с ним в творчество поэта вошел подлинный герой современности, который выступает покамест в условиях граждан­ской войны. Но именно этот образ современника должен получить развитие в позднейшем творчестве Багрицкого, в особенности в его поэмах начала 30-х годов.