Творческие рубежи в советской поэзии на протяжении второй половины 20-х годов

Советская поэзия на протяжении второй половины 20-х годов уверенно завоевывала все новые творческие рубежи. Этот процесс роста протекал отнюдь не гладко. Победы, и поражения порой причудливо совмещались, сопутствовали друг другу. Если с соз­данием «Думы про Опанаса» (1926) были связаны, как мы виде­ли, серьезные сдвиги в творчестве Э. Багрицкого, то одновременно поэт пишет ряд стихотворений («Ночь», 1926—1927; «От черно­го хлеба и верной жены...», 1926, и др.), в которых сказались растерянность перед нэпом, разлад с действительностью. Нерав­номерно развивалась в те годы и поэзия Н. Тихонова. После своих первых сборников он выступает с поэмами («Красные на Араксе», «Лицом к лицу», «Дорога», 1924; «Выра», 1927) и стихами сбор­ника «Поиски героя» (1927), в которых освещение широкого круга тем давалось в нарочито усложненной манере. Поэт склонен был утверждать, что «недосказ необходим, как недосол». Следуя это­му убеждению, он по какому-нибудь побочному признаку искус­ственно объединял, сближал самые различные понятия и предметы («принцип локальных сравнений»), охотно пользовался случайны­ми ассоциативными связями, понятными автору, но не читателю. В поэме «Лицом к лицу» Тихонов пишет:

  • России листопадный срок
  • Советы мерили уже,
  • Здесь я ломаю топот строк,
  • Через порог пустив сюжет.
  • Нет, не портного напрокат,
  • Чтобы ходил по мукам он —
  • Не так, как датский мой собрат,
  • Ты, память, будь порукою!

Помимо общей затрудненности повествования, читателю так и осталось бы неясно, откуда взялся здесь «портной», если бы к словам «датский мой собрат» не была бы предупредительно сделана сноска: «Речь идет о датском писателе Бергстеде, авторе романа, герой которого — портной терпит различные бедствия». Такого рода загадочных строчек и образов, нуждающихся в спе­циальной расшифровке, можно найти немало в произведениях Ти­хонова тех лет. Но рядом с этими увлечениями (а порой и в тес­ной связи с ними) обнаруживалась плодотворная тенденция к об­новлению поэтических средств, что в свою очередь было связано с попыткой преодолеть известную тематическую инерцию, решить ряд художественных задач, выдвигавшихся новой исторической обстановкой. Отсюда — и программное стихотворение «Поиски ге­роя» (1925), построенное на характерном противопоставлении недавнего прошлого и настоящего.

  • — Какого черта идти искать?
  • Вспомни живых и мертвых,
  • Кого унесла боевая тоска,
  • С кем ночи и дни провел ты.
  • Выбери лучших и приукрась...

Эти советы «отзвеневшей шпоры» поэт решительно отвергает. Он считает свои недавние достижения уже пройденным этапом, настойчиво подчеркивает необходимость дальнейших исканий:

  • То прошлого звоны — а нужен мне
  • Герой неподдельно новый...

Знаменательно, однако, что концовка стихотворения была не­сколько неотчетлива, противоречива: пытаясь выдать за героя современности сапожника — бывшего участника гражданской вой­ны, поэт, вопреки намерению, лишь слегка варьировал старую, знакомую тематику. К тому же образ «перемазанного ваксой Ма­рата» оказывался явно сниженным, мало героичным. Это ослаб­ление героического начала определило минорные ноты некоторых стихотворений Тихонова (см. «Ночь в гостях» и др.). Но в общем г            перед нами более сложное явление, которое внешне выступало подчас как кризис темы, а по сути дела было кризисом отвлечен­ной романтики. И если те или иные чуждые влияния могли при­давать этому кризису особенно острый и затяжной характер, то в какой-то мере он был неизбежным звеном на пути к овладению новыми художественными принципами, позволявшими более орга­нично связать романтические устремления с конкретной дейст­вительностью, с ее повседневными явлениями. Эту «романтику будней» и утверждает Багрицкий в своих стихах конца 20-х годов, посвященных рядовым строителям новой жизни:

  • Механики, чекисты, рыбоводы,
  • Я ваш товарищ, мы одной породы...

Принципиально в том же направлении развивалось и творче­ство Тихонова, который, опираясь на недавние искания и преодо­левая заблуждения, создает на рубеже десятилетия стихи о людях далекой Туркмении, о героизме повседневного труда (сб. «Юрга», 1930). Вместе с тем снималось искусственное противопоставление прошлого настоящему, которое опять-таки отражало всю сложность изживания старых и становления новых идейно-эстетических взглядов, представлений.

Творческий рост, переосмысление недавних достижений, настой­чивое стремление идти в ногу с временем — все это проявлялось в самых различных формах, затрагивало практику поэтов с раз­ными голосами и почерками. Выступая от лица молодого поколе­ния, А. Безыменский и А. Жаров полемизировали в середине 20-х годов с Маяковским по вопросу о первенстве в освещении «будничных» тем ’. Показательно, однако, что одновременно с этим у молодых поэтов возникает неудовлетворенность завоеваниями прошлого, сознани'е их известной ограниченности. В стихотворении «Наши песни», приобретавшем до некоторой степени характер декларации, А. Жаров писал:

  • Да, часто наши песни плохи.
  • В них только радости вино...
  • И, может, песнями эпохи
  • Не им остаться суждено.
  • Мы слухом и чутьем уловим
  • Годов размах и дней разбег..
  • Заминка выйдет лишь на слове,
  • На слове новый человек.
  • В его шагах мы слышим твердость,
  • Но шепот чувств его — секрет...

Но, говоря о недостатках своего творчества, комсомольские поэты вместе с тем усиливают поиски, которые принесли ощути­мые результаты. Одновременно с появлением новых произве­дений А. Безыменского (поэма «День нашей жизни», 1928; пьеса «Выстрел», 1929), А. Жарова (сборники «Строй», 1926; «Рост», 1927; «Весенний день», 1929, и др.) заметно оживляется работа М. Светлова, отдавшего дань настроениям уныния, но сумевшего в ряде стихотворений восстановить утраченное, казалось бы, ощу­щение героики прошлого и настоящего, ярко раскрыть их преемст­венную связь. Его широко известная «Гренада» (1926), окрашен­ная мотивами интернационализма, была построена в форме лирического рассказа о бойце, который ушел воевать не только за свободу своей родины, но и за счастье далекого трудового народа «Гренадской волости»:

  • Я хату покинул,
  • Пошел воевать,
  • Чтоб землю в Гренаде
  • Крестьянам отдать.

Поэт-романтик, М. Светлов воспевает боевые подвиги героев гражданской войны, боевую дружбу, возникающую у «дымных костров», в прокуренных теплушках, в сырых землянках, на боль­ших дорогах Родины. С особой любовью пишет он в эти годы о фронтовых годах, овеянных славой, подернутых уже дымкой вос­поминаний. Лирическая тональность стихов сочетается у М. Свет­лова обычно с мягкой, чуть печальной иронией. Недаром в крити­ке так часто упоминается о гейневском начале в его поэзии.

Большую популярность приобретали стихи И. Уткина. Особый успех выпал на долю «Повести о рыжем Мотэле...» (1926), в ко­торой через картины захолустного еврейского быта, через контра­стные судьбы ряда героев (портной Мотэле, раввин Исайя, ко­миссар Блох) давалось осмысление глубоких изменений, принесен­ных революцией. Такая подчеркнутая детализация повествования делала произведение И. Уткина весьма характерным поэтическим явлением тех лет. Это не прошло мимо внимания А. Луначарского, который на страницах «Правды» писал: «У Уткина сказывается пробуждение настоящего тяготения к полнозвучному, многогран­ному быту, между тем как в предыдущую многогранную эпоху поэзия приобрела невольно одностороннюю заостренность...»

Не все, разумеется, в творчестве комсомольских поэтов было удачным. Стремление рассказать о «шепоте чувств» оборачива­лось порой эстетскими «красивостями», теми неверными настрое­ниями наступившего «отдыха», которые особенно обнаженно проявились в стихах И. Молчанова. Но эти резкие отклонения в сторону не изменяли правильности и плодотворности общего «при­цела». И если Маяковский зло высмеивал «гитарно-мещанские» мо­тивы у поэтической молодежи, ее отступления с боевых позиций, то ему же принадлежали широко известные строки, которые, пе­рекликаясь со стихотворением Жарова («Наши песни»), под­черкивали необходимость более разностороннего раскрытия духов­ного облика героя-современника:

  • Разнообразны души наши.
  • Для боя — гром, для кровати — шепот.
  • Для любви и для боя — марши.
  • Под марш к любимой шлепать!

Речь шла в конечном счете не только о полноте передачи ду­шевных переживаний, но о новом, многоплановом подходе к изоб­ражению революционной действительности в целом. Как в прозе и в драматургии, эта задача на протяжении второй половины 20-х годов все отчетливее встает перед советской поэзией.

К концу десятилетия в поэзии усиливаются эпические тенден­ции. Хотя уже первые завоевания нашей литературы в немалой степени были связаны с жанром поэмы («Двенадцать», «150 000 000»), начало поэтического освоения революционной со­временности проходило преимущественно в формах лирических. Эмоционально-непосредственное восприятие происшедших пере­мен, полнота чувств, требующих немедленного высказывания, па­фос первого самоопределения в новых жизненных обстоятельст­вах— все это толкало поэтов на путь лирики, которая некоторое время главенствовала не только в поэзии, но в литературе вообще.

В дальнейшем лирика, разумеется, не исчезла, но, продолжая развиваться, существенно потеснилась, дав место таким поэмам, как «Владимир Ильич Ленин», «Хорошо!», «Дума про Опанаса», «Анна Снегина», «Семен Проскаков», «Улялаевщина», «Пуш- торг», «Девятьсот пятый год», «Лейтенант Шмидт», и ряду дру­гих крупных произведений, большая часть которых относится к середине и второй половине 20-х годов.

Обращение к эпическим жанрам характерно было в эти годы для такого поэта лирического склада, как Борис Пастернак.

Его историко-революционные поэмы «Девятьсот пятый год», «Лейтенант Шмидт» передают взволнованный пафос первой рус­ской революции.

  • У матросов, несмотря на пору
  • И порывы ветра с пустыря,
  • На дворе казармы — шум и споры
  • Этой темной ночью ноября.
  • Их галдит за тысячу, и каждым,
  • Точно в бурю вешний буерак,
  • Разворочен, взрыт и взбудоражен
  • И буграми поднят этот мрак.
  • Пахнет волей, мокрою картошкой,
  • Пахнет почвой, норками кротов,
  • Пахнет штормом, несмотря на то, что
  • Это шторм в открытом море ртов.

В поэтической передаче колорита эпохи, ее суровой героики, высокого напряжения революционных страстей, в сочетании траги­ческого и глубоко оптимистического звучания — своеобразие этих поэм, получивших заслуженное признание.

Безымянный

Эпос был в «духе времени». Его роль еще более возросла в дальнейшие периоды развития нашей литературы.

К концу 20-х годов выдвигается ряд поэтов, чье творчество в основном развернулось уже в следующее десятилетие. Первый сборник М. Исаковского «Провода в соломе» (1927) отразил сложные процессы, происходившие в советской деревне. В поэзии тех лет была особая группа поэтов, специально разрабатывавших эту тематику. У П. Орешина, И. Доронина и других «крестьян­ских» поэтов можно отметить отдельные удачи. Но в целом их творчество страдало узостью диапазона, они слабо овладевали материалом новой действительности, что обусловило и искусствен­ность самих художественных приемов, вроде высмеянных Маяков­ским попыток П. Радимова писать о современной деревне гекза­метром.

Значение первых выступлений М. Исаковского состояло в том, что он рисовал облик новой, строящейся деревни. Его стихи были насыщены живыми наблюдениями. О разительных переменах, происшедших в судьбе крестьянства, поэт рассказывал как бы язы­ком своих героев, избегая стилизации, очень органически усваивая особенности народной речи, своеобразно претворяя мелодическую, песенную интонацию:

В Москве звенят такие ж песни,

Такие песни, как у нас.

В селе Оселье и на Пресне

Цветет один и тот же сказ.

И оттого-то Есе напевней

Шумит полей родных простор,

Что в каждой маленькой деревне

Теперь московский кругозор.

В своем положительном отзыве на сборник «Провода в соломе» А. М. Горький подчеркивал: «Михаил Исаковский не деревенский, а тот новый человек, который знает, что город и деревня — две силы, которые отдельно одна от другой существовать не могут...» '. В известном смысле эти слова можно отнести и к другим пред­ставителям поэтической молодежи: хотя внимание Н. Дементьева или А. Суркова привлекал иной жизненный материал, его освеще­ние было отмечено тем же умением смотреть на действительность глазами «нового человека» — передового современника. Такая позиция завоевывалась молодыми поэтами в результате самостоя­тельных исканий. Но их первые победы отражали и общий поэти­ческий уровень, который к концу 20-х годов становился все более показательным для творческой практики представителей старшего поколения и молодежи.

На исходе десятилетия намечается характерный процесс объеди­нения, консолидации поэтических сил. Еще в «Послании пролетарским поэтам» (1926) Маяковский страстно призывал «сгрудить» творческие усилия и, минуя групповые перегородки, совместно класть в коммунову стройку слова-кирпичи.

Непреодоленная в те годы организационная разобщенность порой сильно мешала этому объединению. И все-таки оно проис­ходило, осуществляясь по принципу: «чтоб больше поэтов хоро­ших и разных». Действительно, к решению центральных задач современности поэты приходили своими, особыми путями. Не в отказе от романтики вообще, а в прояснении ее новых, револю­ционных качеств заключалась, например, характерная особенность эволюции Э. Багрицкого. Свою «постановку голоса» сохраняли Н. Асеев, Н. Тихонов, Б. Пастернак, И. Сельвинский и другие. Легко заметить, однако, что богатство индивидуальных дарований выступало теперь уже в иной форме, чем это было в начале 20-х годов. Так, в частности, между романтикой «Орды» и «Браги» и публицистическим пафосом автора «Комсомолии» существовал довольно значительный разрыв. К концу периода подобная «ди­станция» сильно сокращается. Росту поэтов, расцвету их индиви­дуального своеобразия сопутствовал процесс сближения, происхо­дивший на основе все более последовательно утверждаемого ме­тода социалистического реализма.

Это нарастающее движение не исключало отдельных срывов, отставаний, просчетов, наконец, общих трудностей, которые еще предстояло преодолеть. Но в целом 20-е годы дали очень обиль­ные поэтические всходы. Крупнейшие победы и открытия Мая­ковского, яркие достижения многих других поэтов, завоеванные подчас в результате напряженных исканий и сложной идейно­художественной перестройки, — все это определило внушитель­ный итог, с которым поэзия подошла к рубежу нового историче­ского периода.