Широкое раскрытие темы русского народа в 20-х годов

Книга «Заметки из дневника». Воспоминания» писалась с кон­ца 1922 до середины 1923 г. Горький хотел сначала назвать ее «Книгой о русских людях, какими они были», затем дал ей на­звание «Русские портреты», но отказался и от него. Оба эти загла­вия показались ему слишком громкими, как показалось когда-то «слишком широким и требовательным» заглавие «Русь» для за­мечательного цикла рассказов, названного в конце концов скромно: «По Руси». Все эти колебания становятся понятными, если вспом­нить, какую проблему хотел поставить Горький в обоих циклах: проблему русского национального характера, судьбы русского на­рода. С присущей ему скромностью и требовательностью к себе писатель осознавал, что эта огромная проблема не была охвачена им в полном объеме, что он коснулся лишь отдельных ее сторон. В «Заметках из дневника» Горький создал великолепную серию индивидуальных и групповых портретов, позволяющих судить о противоречиях, характерных для русской действительности. Здесь достаточно сослаться на очерк «Н. А. Бугров», запечатлевший об­раз одного из крупнейших волжских капиталистов, «удельного князя нижегородского», которого все более тревожила и выводила из душевного равновесия мысль, что жизнь «непрочна». Самая косная социальная среда — среда захолустного, «окуровского» ме­щанства—показана Горьким в состоянии внутреннего смятения, вызванного предчувствием близкого краха всех стародавних устоев. Вместе с тем необходимо отметить, что «Заметки из дневника» несут на себе следы ошибочных суждений Горького, связанных с его позицией 1917—1918 гг. В эти «Заметки» автор включил от­дельные свои дневниковые записи тех лет. Его внимание было сосредоточено главным образом на явлениях отрицательного ха­рактера, и это не позволило писателю в полной мере раскрыть избранную тему. Нельзя считать случайным тот факт, что Горький почти не дал в этой книге портретов людей, противостоящих миру гниения и распада. Однако портреты положительных героев, которые здесь запечатлены, например портрет сормовского рабочего-большевика Дмитрия Павлова, ясно указывает на главную при­чину гибели старого мира и рождения нового, на главный источ­ник силы и красоты русской нации: революционную энергию на­рода. И книга закономерно завершается пламенными словами художника, полными революционной национальной гордости: «...Я вижу русский народ исключительно, фантастически талантливым, своеобразным». Горький твердо верит, что, «когда этот удивитель­ный народ отмучается от всего, что изнутри тяготит и путает его», когда он поймет все значение творческого труда, «он будет жить сказочно героической жизнью и многому научит этот и устав­ший и обезумевший от преступлений мир»

Более широко тема русского народа раскрыта в автобиографи­ческих произведениях Горького, особенно в повести «Мои универ­ситеты» (1922—1923). Как и в двух первых частях трилогии («Детство» и «В людях»), Горький, рисуя различных представи­телей мещанской и буржуазной среды, противопоставил им гале­рею представителей народа и людей, вносящих в сознание народ­ных масс идеи революции. Среди этих людей мы видим марксиста Федосеева, народника Ромася и многих других, в их числе — са­мого Алексея Пешкова, приходящего через ряд тяжелых сомнений и духовных кризисов к пониманию великих творческих способно­стей народных масс, к обретению смысла жизни в революционных деяниях, в борьбе против старого мира. Особенностью третьей части трилогии, как и некоторых примыкающих к ней мемуарных произведений («Время Короленко», «Сторож», «О первой любви» и др.), которые должны были, по первоначальному замыслу ав­тора, составить четвертую часть автобиографического цикла под заглавием «Среди интеллигенции», явилось то, что здесь на пер­вый план была выдвинута проблема взаимоотношений интеллиген­ции и народа. Это объяснялось, прежде всего, самим материалом названных автобиографических произведений, рисующих Алексея Пешкова уже в момент его духовного возмужания, когда он опре­деляет свое отношение к различным идейным системам и их но­сителям. Но большую роль играл при этом и обостренный инте­рес Горького к указанной проблеме именно в 20-х годах, когда пи­сатель, побуждаемый к этому критикой В. И. Ленина и уроками самой жизни, пересматривал свои недавние ошибочные взгляды на роль интеллигенции в революции. Отбрасывая в сторону иллю­зию о революционности всякой интеллигенции как носительницы культуры, Горький вместе с тем осуждал нигилистическое отноше­ние к интеллигенции, осуждал взгляд на нее как на «вредную ка­тегорию» (об этом говорится, в частности, в одном авторском от­ступлении «Моих университетов»).

Известно, что, ставя в те годы проблему взаимоотношений личности и массы, некоторые советские писатели либо призывали к жертвенному растворению человека в массе, либо, наоборот, ратуя за мнимую свободу личности, считали, что масса стирает индивидуальное своеобразие человека. И в том и в другом слу­чае сама народная масса выступала как нечто сплошное, аморф­ное, близкое.

Повесть Горького «Мои университеты» дала верное решение проблемы личности и массы потому, что масса выступала здесь как совокупность своеобразных и богатых индивидуальностей, каждая из которых вносит свою особую долю и в борьбу против всего мира угнетения и эксплуатации, и в искание истины — миро­понимания, которое осветило бы настоящее и указало путь к бу­дущему. Старый ткач Никита Рубцов с его «беспокойной, умной душой», с «ненасытной жадностью знать» и еще не изжитыми иллюзиями насчет возможности «помириться» с царем, до­ждаться от него управы на хозяев и т. п.; больной слесарь Яков Шапошников, истративший весь остаток своей энергии, своей яро­сти на «уничтожение бога», на осмеяние попов и монахов; крестья­нин Изот, в кото'ром трогательная нежность и мягкость души со­четалась с лютой ненавистью к мироедам, — эти и другие предста­вители народной массы показаны Горьким во всей сложности их характеров и жизненных путей. Именно в сопоставлении с этими образами раскрывались в своем истинном значении нарисованные в «Моих университетах» фигуры интеллигентов, содействующих духовному подъему массы или тормозящих этот процесс, — это сопоставление лежало в основе типизации образов.

В автобиографической трилогии, в особенности в «Моих уни­верситетах», Горький показал, какую огромную роль в процессе воспитания народа играет «героическая поэзия труда». Яркой иллюстрацией этого является известная сцена разгрузки баржи: «восторг делания», охвативший трудовой коллектив, занятый этой разгрузкой, преображает его. «Казалось, что такому напряжению радостно разъяренной силы ничто не может противостоять, она способна содеять чудеса на земле, может покрыть всю землю в одну ночь прекрасными дворцами и городами, как об этом говорят вещие сказки».

Гораздо более широкое значение, чем просто воспоминания, имели очерки Горького о писателях, например литературные пор­треты явно противопоставленных друг другу В. Г. Короленко и Леонида Андреева; портрет писателя, стремившегося неразрывно связать свою судьбу с судьбой народных масс и черпавшего в этом цельность и силу, и портрет писателя, оторвавшегося от народа и действительности и пришедшего к духовному краху. Здесь был поставлен вопрос о самом типе писателя и о тех традициях рус­ской литературы, традициях служения народу, которые следовало развивать советским писателям.

Сложен по содержанию и не может быть сведен к одной теме цикл «Рассказы 1922—1924 гг.». Часть этих рассказов посвящена теме мещанства, которая в условиях нэпа приобрела особую ос­троту. Ряд рассказов ставит другие политические вопросы. В рас­сказе «Карамора» дана история ренегатства и предательства че­ловека, представшего перед судом народа в 1917 г. Исключительно интересен «Рассказ о герое» — рассказ о том, как «выдуманный» своими родителями и «выдумавший» себя буржуазный юноша Ма­каров (страницы, посвященные его характеристике, предвосхитили историю воспитания Клима Самгина) обрел своего «героя» в ис­торике Милии Новаке, проповеднике идей Карлейля и Ницше, видевшем единственных двигателей истории в «героях»-тиранах, властвующих над массой при помощи устрашения и террора. В конце концов оказывается, что сам Новак находится во власти страха, что это — мелкое, но тем не менее вредное и опасное насе­комое. Нельзя не видеть, как сказались на красках, на тоне этого рассказа впечатления Горького от Германии и Италии 20-х годов, где уже выступил на политическую арену фашизм.

«Рассказы 1922—1924 гг.» и близкие к ним произведения Горь­кого этих лет носят противоречивый характер. В некоторых из них, как и в «Заметках из дневника», разрушительные силы про­исходящей исторической ломки освещены ярче, чем созидательная мощь революции. Это становится ясным при сопоставлении кар­тины гражданской войны, данной в «Рассказе о необыкновенном», с той, которая была дана в произведениях советских писателей — учеников Горького. Однако в целом творчество 20-х годов пред­ставляет собой образец сочетания реалистической правдивости, конкретно-исторической точности с боевым, наступательным духом и с тщательнейшей отделкой формы.

Одно из самых важных мест среди горьковских произведений рассматриваемого периода занимает очерк «В. И. Ленин», имев­ший в рукописи заглавие «Человек». Еще в пору подготовки пер­вой русской революции Горький создал философскую поэму «Че­ловек», в которой воплотил свой положительный идеал, свое пред­ставление о человеке как о носителе всепознающего материалисти­ческого разума и всепобеждающей революционной энергии, как о выразителе творческой мощи народных масс, ведущем эти массы за собой. Спустя двадцатилетие Горький смог воплотить свой положи­тельный идеал в образе конкретного человека — величайшего во­ждя народных масс В. И. Ленина. Горький написал свой очерк «В. И. Ленин» под непосредственным впечатлением смерти вождя. Первая редакция этого очерка еще существенно отличалась от его окончательного текста, относящегося к 1930 г. Очерк содержал в себе вначале отдельные неточные утверждения и неудачные сопо­ставления и параллели, от которых Горький позднее отказался. При переработке очерка Горький ввел в него рассказ о том, как он на Лондонском съезде был в первую минуту «разочарован» обликом

Ленина, его манерой держаться, которая разрушала своей просто­той обычные представления о «вожде», и как он увидел потом в я гой простоте одно из самых замечательных ленинских качеств. Сде­лав такие дополнения, уточнив и углубив ряд выводов и придав новый характер всему очерку, Горький снял свою прежнюю ого­ворку: «...Не мое дело говорить о Владимире Ленине — политике, мне дорог и близок Ленин-человек». В новой редакции очерка Ленин-политик и Ленин-человек уже неотделимы друг от друга.

Было бы все же неверно недооценивать ту роль, которую сыг­рал очерк Горького о вожде уже в первой своей редакции, в 20-х годах. Огромное значение имела основная идейная направленность этого очерка, противоречившая отдельным его неточным формули­ровкам. Горький нанес в своем очерке удар эсеровским представ­лениям о «вожде» и «герое» — представлениям, которые кое-кто пытался возродить после смерти Ленина в различных «воспоми­наниях» и суждениях о нем. Горький показал, что простота Ле­нина, в которой сормовский рабочий-революционер Дмитрий Пав­лов видел «самую резкую» его черту, была выражением его не­расторжимого единства с массами, а это единство явилось основой его величия. Чтобы подвести читателя к этому выводу, Горький показал Ленина в самых различных ситуациях: и в стычках с про­тивниками, в беседах с друзьями и противопоставил его руко­водителям иного типа, ставящим себя над массами. Горький рас­крыл облик Ленин, как высшее воплощение русского националь­ного характера, как выразители мирового значения русской революции. И разрывная связь с народными массами объясняет, почему Ленин оказал такое могучее влияние на судьбы миллионов людей: он был воплощением энергии этих миллионов, выразите­лем «воли истории». Именно потому, что все поступки Ленина дик­товались интересами многомиллионных масс, он дал величайший образец революционного гуманизма.

Очерк «В. И. Ленин» явился важной вехой в творчестве Горь­кого. Маяковский в поэме «Владимир Ильич Ленин» писал: Я себя под Лениным чищу, чтобы плыть в революцию дальше.

То же самое мог бы сказать о себе и Горький: вдумываясь в смысл дела Ленина, в итоги его жизни и в главный из них — Великую Октябрьскую социалистическую революцию, Горький окончательно освобождался от своих прежних сомнений насчет исторической подготовленности социалистической революции 1917 г. Не случайно именно в 1924—1925 гг. Горький приступил к осуществлению своих давних творческих замыслов, волновавших его в течение десятилетий («Дело Артамоновых», «Жизнь Клима Самгина»). В этом сказалось и развитие самой жизни, бросившее яркий свет на весь предшествующий исторический период, и идей­ное развитие писателя, позволявшее ему увидеть величие и бес­поворотность совершившихся исторических перемен.