Рост новой литературы, разработка теоретических проблем искусства и принципы марксистско-ленинской эстетики

Тридцатые годы характерны решительной победой реализма, сближением литературы с жизнью, идейным единством писателей. Однако в сложной международной обстановке и в условиях, когда классовая борьба в стране еще носила чрезвычайно острый харак­тер, различные идейные колебания и чуждые влияния давали себя чувствовать. Не удивительно, что такие колебания и влияния силь­нее всего сказались в творчестве и на эстетических позициях тех писателей, которые оставались в стороне от развивающейся кипу­чей советской жизни. В то время как большинство писателей испы­тало благотворное воздействие жизни и освобождалось от чуждых марксизму эстетских представлений, некоторые литераторы, за­мкнувшиеся в узком и ограниченном мире «чистого искусства», оставались в плену идеалистической эстетики.

Между тем дальнейший рост новой литературы выдвигал задачу разработки теоретических проблем искусства, развития в новых исторических условиях основополагающих принципов марк­систско-ленинской эстетики. Необходимо было, поддерживая новаторские поиски, связанные с новаторским характером самой действительности, определить отношение советской литературы к богатствам литературы прошлого, в особенности к реалисти­ческим традициям русской и многонациональной советской лите­ратуры.

Ложные эстетические теории не отмирали сами собой, не усту­пали своего влияния без ожесточенной идейной борьбы. 30-е годы характерны очень острыми теоретическими дискуссиями, резкой критикой формалистических и вульгарно-социологических теорий.

Идеалистическое и формалистическое понимание искусства было наиболее отчетливо выражено в «Охранной грамоте» Б. Пастер­нака (1931), резко противопоставлявшего искусство и жизнь. Раз­рыв между сознанием и чувством, субъективистское понимание творчества как деятельности по преимуществу подсознательной, отказ от объективных критериев в искусстве и от связей поэзии с реальной действительностью, которая в его концепции служит лишь отправной точкой для произвольных смещений, — все это было основой, на которой строилась творческая практика талант­ливого, своеобразного, но крайне противоречивого по своим фи­лософским и эстетическим воззрениям поэта.

Влияние формалистических и идеалистических концепций ска­залось и в некоторых произведениях столь различных писателей, как О. Форш («Сумасшедший корабль», 1931), Ю. Тынянов («Восковая персона», 1931), И. Сельвинский («Пао-Пао», 1932), В. Каверин («Художник неизвестен», 1931) и в особенности Анд­рей Белый, чью книгу «Маски» (1933) резко критиковал А. М. Горький, выступивший против сумбурной, заумной, изощренной формы, за которой скрывалось философски и политически чуждое революции содержание.

Но если некоторые из этих писателей (как О. Форш, И. Сельвинский, В. Каверин, Ю. Тынянов) в дальнейшем своем творче­стве освободились от идеалистических концепций, то иной ока­залась судьба видного теоретика и художника Андрея Белого, ко­торый так и не нашел выхода из тупика.

В 1936 г. на страницах «Правды» появился ряд статей, направ­ленных против формализма в музыке, живописи, архитектуре и ба­лете. Основные теоретические положения этих статей, опираю­щихся на марксистско-ленинское понимание искусства, его связей с народной жизнью и его задач удовлетворения культурных по­требностей народа, имели большое значение и для литературы, по­могали писателям освободиться от ошибочных представлений о ли­тературе и литературном творчестве.

Однако в борьбе против формализма были и нездоровые край­ности, в ряде случаев начисто зачеркивалась вся работа ошибав­шихся, но серьезных и честных исследователей (как В. Шклов­ский, Б. Эйхенбаум и другие). Отдельные конкретные оценки творчества некоторых деятелей искусства были необоснованными и опирались не на объективный анализ произведений, а на субъ­ективные высказывания Сталина.

9 апреля 1936 г. в «Правде» была напечатана принципиально важная обобщающая статья А. М. Горького «О формализме». «Не­которые авторы, — писал Горький, — пользуются формализмом как средством одеть свои мысли так, чтоб не сразу было ясно их урод­ливо враждебное отношение к действительности, их намерение ис­казить смысл фактов и явлений». «Формализм как «манера», как «литературный прием» чаще всего служит для прикрытия пустоты или нищеты души, — утверждал он. — Человеку хочется говорить с людьми, но сказать ему нечего, и утомительно, многословно, хотя иногда и красивыми, ловко подобранными словами, он говорит обо всем, что видит, но чего не может, не хочет или боится понять. Формализмом пользуются из страха пред простым, ясным, а иногда и грубым словом, страшась ответственности за это слово».

В 1930 г. в печати появились многочисленные статьи по поводу лозунгов и теорий группы «Перевал» и состоялась дискуссия в секции литературы Комакадемии.

Группа «Перевал» объединяла, как уже было сказано, ряд талантливых писателей. Однако теории перевальских руководите­лей и теоретиков (А. Вороненого, А. Лежнева, Д. Горбова, С. Па- кентрейгера и других) не только вызвали справедливую критику, но и были неприемлемы для многих участников «Перевала». Так, уже в конце 20-х и начале 30-х годов писатели М. Светлов, А. Ка­раваева, П. Павленко, Н. Огнев, А. Веселый и другие заявили о своем выходе из «Перевала».

В работах критиков «Перевала» действительно содержалась защита аполитичного, интуитивного творчества, что могло увести литературу от участия в строительстве новой жизни. С этой основ­ной ошибкой «Перевала» были связаны и другие неверные его установки. Лозунг «искренности творчества» оборачивался оправ­данием идейной неясности и расплывчатости; под лозунгом «моцартианства» проповедовалось творчество по «чистому» вдохнове­нию, по интуиции, вне осознанного художественного решения идейных и общественных задач. Нападки на творчество пролетарских писателей, которых перевальские критики обвиняли в «бес­крылом бытовизме» и «красной халтуре», мешали росту многих молодых литераторов, несших в литературу свежий жизненный материал.

Серьезной критике в печати были подвергнуты некоторые произведения писателей-«перевальцев», в которых влияние оши­бочных установок проявилось в форме созерцательности, пассив­ности. Вместе с тем эта критика ошибок в теоретических вопросах и творческой практике нередко сопровождалась неоправданно резкими политическими обвинениями по адресу многих талантли­вых писателей.

Острую критику вызывали и вульгарно-социологические тео­рии, в частности литературоведческой школы профессора В. Пере­верзева. Утверждение, что писатель якобы не может объективно познать и отобразить мир, ибо он фатально ограничен своей классовой психологией и идеологией и не способен выйти за пре­делы своего класса, и оценка с этих позиций всего классического наследия, естественно, вели к упрощенному пониманию роли лите­ратуры в общественной жизни.

Идейное и боевое политическое значение литературы переверзевцами ограничивалось или даже вовсе отрицалось, так как за писателями они признавали только возможность пассивно выра­жать психологию той или иной социальной группы.

Эта концепция вызвала решительные возражения, В дискус­сиях, проведенных в Комакадемии, в многочисленных статьях и специальных сборниках, направленных против «переверзевщины», были опровергнуты как общие положения этой теории, так и мно­гочисленные конкретные оценки, содержащиеся в работах В. Пе­реверзева и его последователей. Но и в борьбе против вульгар­ного социологизма были допущены необоснованные отождеств­ления литературных оценок и наблюдений с враждебными поли­тическими теориями, и «переверзевцы» прямо обвинялись в мень­шевизме.

По существу во многом смыкались с вульгарно-социологиче­скими схемами и некоторые лозунги теоретиков РАПП. Одним из них был выдвинутый в 1930 г. лозунг «призыва ударников в ли­тературу». Многочисленные статьи в газетах (особенно в «Лите­ратурной газете», посвятившей «призыву ударников» целые поло­сы) объявляли рабочего-ударника «центральной фигурой литера­турного движения». Руководители РАПП создавали в Москве и Ленинграде специальные районные «штабы» по призыву ударников, проводили массовые собрания, ставили на обсуждение рабочих кружков сложнейшие литературоведческие проблемы. Таким обра­зом, давно уже похороненная теория Пролеткульта о том, что про­летарскую литературу могут творить лишь пролетарии, непосред­ственно связанные с производством, и переверзевская теория о не­возможности перехода писателей, вышедших из других классов, на позиции пролетариата нашли здесь новое своеобразное прело­мление.

Одновременно руководители РАПП вели шумную кампанию против писателей, не состоящих в ассоциации пролетарских писа­телей и именно поэтому якобы не являющихся пролетарскими. Механически перенося в область литературы понятия, связанные с борьбой партии против различных антиленинских, антипартий­ных политических группировок, рапповские руководители делили писателей-попутчиков на «правых» и «левых»; при этом в число наиболее далеких от революции нередко зачислялись талантливые советские писатели, искренне принявшие революцию и создающие ценные, актуальные произведения. С этих вульгарных позиций рапповская критика обрушивалась на Горького и Маяковского, объ­являя их писателями непролетарскими и относя их к той или иной группе «временных попутчиков революции». Связывая оценку пи­сателей не с действительным смыслом и направлением их творче­ства, а с принадлежностью к своей организации, рапповские кри­тики широко применяли методы грубого окрика и администриро­вания и, вместо того чтобы сплачивать писателей вокруг общей задачи создания правдивого современного искусства, выдвинули лозунг: «союзник или враг», по существу направленный на раскол литературного движения. «Литературная газета» и журналы конца 20 -х — начала 30-Х годов «На литературном посту» и «РАПП» были полны грубых нападок на писателей, политических обвине­ний и вульгарных оценок. Так, например, в одной из статей утвер­ждалось, будто «можно и нужно упрекать М. Шолохова в излиш­нем любовании старым казачьим бытом, даже — в идеализации этого быта. Можно и нужно упрекать его за слабое отражение классовой дифференциации и, следовательно, борьбы в казаче­стве...»; в другой статье, признававшей, что «Петр I» А. Толсто­го «написан с подъемом и блеском», вместе с тем говорилось, будто «идейно он чужд нам», ибо в этом романе писатель якобы «пыта­ется «дорешить» то, что не было дорешено его классом на протя­жении всей русской истории XIX века и его сменовеховскими идеологами уже после Октября».

На многочисленных собраниях и в печати рапповцы призывали писателей не к объединению, а к «размежеванию», которым при­крывалась явная групповщина. Так, например, в июле 1931 г. пред­ставитель одной только что возникшей рапповской группы, не име­ющей никакой творческой платформы, заявил, что, к сожалению, размежевание все еще недостаточно: «Но раз уже создалась груп­пировка, следовательно, есть уже и сейчас какая-то линия разме­жевания; нужно ее определить более четко, и здесь уместно бро­сить упрек в том, что рапповские критические кадры не включились в работу по творческому размежеванию». Пытаясь все-таки определить позицию своей группировки, оратор утверждал, что она будет развиваться, «оставляя справа эстетствующих И. Уткина, Дж. Алтаузена, А. Жарова, «группу романтиков» — М. Светлова, М. Голодного, субъективистски воспринимающих действительность, и Э. Багрицкого, чьи стихи не свободны от биологизма, а слева — тех, кто вслед за Безыменским проявляет в поэзии тенденции схе­матизма, рационализма...».