Роль произведений Маяковского для советской поэзии

 

Произведения Маяковского, при всем их своеобразии и непо­вторимости, очень характерны для советской поэзии 20-х годов. Они воплотили не только существенны черты эпохи, но и веду­щие тенденции литературы. Показательно, что уже при жизни поэта его творчество выдвигается в центр поэтического сознания нашей эпохи. Это ощущали как друзья, так и враги поэта, это на­шло отражение в самых различных документах литературной борьбы тех лет — будь то выпады против «маяковщины» или во­прос: «идти ли нам с Маяковским?».

Маяковский становится знаменем, вокруг которого завязы­ваются схватки и споры, имевшие принципиальное значение для развития всей советской поэзии 20-х годов. А над проблемами, ко­торые он выдвигал и решал, бились десятки других поэтов. Более или менее успешно, в иных масштабах и формах они выражали многое из того, что составляло основу его творчества. Их конкрет­ные художественные достижения зачастую очень не похожи на стихи Маяковского. Но направление, в котором они искали и раз­вивались, было общим. Это были поиски нового, современ­ного искусства, созданного по образу и подобию новой современ­ной действительности.

«Истинно современной поэзией будет та поэзия, которая выразит то новое, чем мы живем сегодня» — писал В. Брюсов в на­чале 20-х годов, обозревая прошлое, настоящее и будущее русской литературы. «...Услышать голос времени и по мере сил вогнать его в свои стихи», — мечтает Э. Багрицкий. Включить поэта в бур­ную жизнь страны, используя его по какому угодно «назначению», просит И. Сельвинский:

  • Пускай бы хоть горло пошло под ковку
  • Раздуть раструб в боевую трубу;
  • Пускай бы хоть челюсть коню на подковку,
  • Череп в воде рыбакам буй...

Через многие стихи, статьи, декларации, в различных вариан­тах, проходит это требование — уловить содержание сегодняшнего дня, встать вровень с временем, безраздельно отдать себя новой, еще не освоенной искусством действительности. Никогда раньше «современное» и «поэтичное» в художественном творчестве не пе­реплетались столь тесно, никогда еще идея новаторства не овладе­вала умами столь широко и безраздельно, как в эту эпоху, охва­ченную вихрем исторических преобразований. Начало было поло­жено самой революцией, в преддверии которой Маяковский, вы­ражая мироощущение нового, освобожденного человека, провоз­глашал:

  • Граждане!
  • Сегодня рушится тысячелетнее «Прежде».
  • Сегодня пересматривается миров основа.
  • Сегодня до последней пуговицы в одежде жизнь переделаем снова.

Этот пафос великого обновления воодушевлял советских поэтов в первые годы революции и гражданской войны. Он не ослабевал и в последующий период. Но новая историческая обстановка, не изменяя общего направления поэтических исканий, вносила в них существенные коррективы, стимулировала переход к более полному и многостороннему отражению явлений революционной эпохи.

В начале 20-х годов продолжали еще активно выступать в пе­чати поэты, связанные в недавнем прошлом с организациями «Пролеткульта» и объединившиеся теперь вокруг группы «Куз­ница». В лучших своих вещах В. Александровский, С. Обрадович, Г. Санников отходили от пролеткультовских канонов, как преодо­левал их и В. Казин, чьи стихи пользовались большой популярно­стью. В его сборнике «Рабочий май» (1922) широкое обращение к образам природы имело не отвлеченно-символический, а конкрет­ный характер, служило поэтизации работы простого труженика, изображаемой в светлых, «весенних» тонах:

  • Кусаю ножницами я Железа жесткую краюшку,
  • И ловит подо мной струя За стружкою другую стружку.
  • А на дворе-то после стуж Такая же кипит починка!
  • Ой, сколько, сколько майских луж —
  • Обрезков голубого цинка!

Лирический герой стихов Казина, этих своеобразных песен о труде, — молодой рабочий, влюбленный в работу, легко и ра­достно выполняющий свой труд.

Однако в массе своей стихи «кузнецов» были отмечены печа­тью абстрактности и потому все более расходились с новыми за­просами времени. Не случайно именно в первые годы нэпа они подвергались особенно резким нападкам не только в статьях и поэ­тических декларациях Маяковского, в ряде программных стихотво­рений Демьяна Бедного, но, например, и со стороны В. Брюсова, метко критиковавшего поэзию «Кузницы» за то, что она «из дан­ного года, из нашего РСФСР... срывается в безвоздушное про­странство, где наша земля — только планета среди планет, а на­встречу летят миллионы солнц».

Под знаком борьбы с «планетарной» отвлеченностью входили в литературу комсомольские поэты А. Безыменский, А. Жаров, М. Светлов, М. Голодный и другие. Правда, на первых порах они сами еще оказывались зачастую в плену той же отвлеченности. Следы подобного влияния можно проследить у Светлова. Осо­бенно же заметно оно проявилось в первых сборниках Безымен­ского («Октябрьские зори», 1920, «К солнцу», 1921), где тщатель­но варьировались устойчивые мотивы «космической» поэзии:

  • Из солнцебетона и стали я скован.
  • Отсек я Былое, схватив его космы.
  • Во чреве заводов, под сердцем станковым
  • Я зачат и выношен. Вырос же — в Космос.

Тем показательней быстрый переход поэта на новые позиции. И заголовки отдельных стихотворений («О валенках», 1922, «О шапке», 1923, «О знамени и поросенке», 1924), и само назва­ние сборника, в который они вошли («Так пахнет жизнь»), гово­рили о переключении творческого внимания поэта, о вторжении в самую гущу повседневности. Решительно отходя от недавних увле­чений и вступая теперь в открытую полемику с «кузнецами», А. Безыменский в декларативном стихотворении «Поэтам «Куз­ницы» (1923) писал:

  • Хорошо планеты
  • Перекидывать, как комья!
  • Электропоэмами
  • Космос воспеть.
  • А вот сумейте
  • В каком-нибудь предгублескоме
  • Зарю грядущего разглядеть!
  • Довольно неба
  • И мудрости вещей!
  • Давайте больше простых гвоздей.
  • Откиньте небо!
  • Отбросьте вещи!
  • Давайте землю
  • И живых людей.

Эти творческие лозунги были непосредственно подсказаны об­становкой первых лет нэпа и свидетельствовали о верном ее пони­мании. Не случайно в ряде произведений Безыменского и Жарова содержалось прямое развенчание настроений невериц, уныния, рас­терянности. Обращение к событиям гражданской войны не приво­дило у этих поэтов к контрасту с мирными буднями (как, напри­мер, в некоторых стихах Багрицкого), а, наоборот, еще более подчеркивало принятие современности во всей ее сложности и героичности. Именно так освещается «тема нэпа» в одном из про­граммных стихотворений Безыменского «О шапке».

  • ...И теперь вот, сейчас, сегодня,
  • Мимо салом заплывших витрин
  • Я шагаю, знаменем подняв
  • Шапку военных годин.

Этот жизнеутверждающий пафос определял характерную то­нальность стихов комсомольских поэтов. Обращаясь в ряде своих произведений («Ариша», «Песня девушки», поэма «Гармонь» и др.) к изображению деревни, Д. Жаров показывал обреченность старого уклада, раскрывал с помощью контрастных сопоставлении неудержимое вторжение примет нового времени:

  • ...О, мать моя! Пора тебе к вечерне.
  • А мне пора — в Камышинский совхоз.

Так сквозь знакомые мотивы грусти об уходящей молодости, сквозь внешне традиционную манеру повествования выступал но­вый подход к теме, новый взгляд на действительность. Вместе с тем поэт использовал и более свободные формы стиха, построен­ного на разговорных интонациях, на волевых динамических ритмах.

  • Мир! Готов принять чумазых власть?..
  • Росту молодости нет запрета!
  • Радуйся,
  • Хоть на шестую часть
  • Нами обновленная планета!..

К преобразованию средств художественной выразительности особенно настойчиво стремился А. Безыменский. Его заявление: «...пусть не назовут меня поэтом» — демонстративно подчеркивало новое понимание задач поэзии, призванной не только отразить конкретные, «будничные» темы, но путем широкого введения про­сторечия, политической терминологии значительно раздвинуть границы самого поэтического словаря. Эта плодотворная работа проходила не без издержек. Боевое, публицистическое звучание стиха порой достигалось за счет некоторой декларативности, схе­матизма. Предпринимая в стихотворении «Петр Смородин» (1923) интересную попытку создания образа рядового рабочего, Безымен­ский полемически писал:

  • ...Говорят, мне опять нельзя памятник личности высечь.

Но и непосредственно следовавшие далее строки («Петя! Тебя я взял потому, что ты сколок с тысяч!»), и изложение «биогра­фии» героя в чисто условном плане («...Миг — и винтовку на плечи. Он полковой командир»; «...Миг — и в заводском зареве -снова тачает болт») — все это наглядно показывало, что заявка на изображение «личности» оказывалась по существу нереализован­ной. Сходные моменты давали себя знать и в ряде других стихо­творений Безыменского, а также в его поэме «Комсомолия» (1923). Нетрудно понять успех этого произведения у читателя тех лет, особенно у молодежи. Оно привлекало своим оптимизмом, новым жизненным материалом, умением раскрыть героику современности через разные ситуации — то напряженно-драматические (глава «Кулацкое восстание»), то повседневно-бытовые («Райком», «Клуб», «На работе»). Посвященная жизни комсомола, поэма рас­сказывала о молодежном коллективе, спаянном общими целями и интересами. Но стремление нарисовать групповой портрет приво­дило опять-таки к схематизму отдельных персонажей, которые были безликими, похожими друг на друга («И будут Кости, будут Мани...»). Вместе с тем поэма страдала композиционной фрагмен­тарностью, языковым натурализмом.

При всей своей самостоятельности творческая работа Безымен­ского (а отчасти и Жарова) развивалась под заметным влиянием опыта Маяковского. В характерном противопоставлении традици­онным темам новых тем и мотивов («Кто-то боится за девичьи губы, а я — за дымящие трубы»), в подчеркнуто неожиданной прозаизации поэтической речи («...А я иду, иду и думаю упорно про себестоимость советских товаров») показательна близость самого подхода к художественному освоению новой действительности. Но, следуя на этом пути за Маяковским, Безыменский не всегда учи­тывал существо его достижений, порой односторонне подходил к решению новаторских задач, что и сказывалось в известном ослаб­лении лирического начала, в налете натурализма и т. п.