Развитие жанра исторической прозы 20-х годов

Параллельно с другими жанрами в 20-х годах развивается и обретает силу жанр исторической прозы.

Обращение к далекому, отодвинутому в глубь веков прошлому не отгораживало произведения больших и малых исторических жанров от произведений, посвященных современности.

Они были объединены не только общим патриотическим па­фосом, но и горячим интересом к жизни, к деятельности народных масс, к их участию в революционной борьбе.

Вера в активное воздействие народа на исторический процесс — характерная черта всей нашей советской литературы, незави­симо от того, обращается ли она к ушедшим векам или к настоя­щему.

Развитие исторического жанра в советской литературе связано с могучим подъемом национально-исторического самосознания на­родов СССР.

Миллионы простых людей участвовали в огромных историче­ских событиях, связанных с пролетарской революцией. Народные массы, поднявшиеся на защиту социалистического Отечества, ощу­тили себя впервые действительными хозяевами своей судьбы и своей Родины.

Развитие национального исторического сознания народов Со­ветского Союза проявилось, в частности, в интересе к героическому прошлому нашей Родины, к революционно-освободительным дви­жениям. Уже в первые годы революции в памяти народа оживи­лись воспоминания о народных восстаниях в прошлом, естественно возникала мысль об исторической преемственности революцион­ной борьбы, о связях Октябрьской революции с освободительным движением предшествующего периода.

Новая эпоха по-новому смогла оценить исторический путь, прой­денный не только нашей страной, но и всем человечеством. Возни­кала естественная потребность с материалистических позиций, с точки зрения победившего пролетариата пересмотреть, а во мно­гом заново «открыть» историю в противовес той лжи, которую не­редко распространяла буржуазная историография.

Все это подготовляло плодотворную почву для развития исто­рического жанра в советской литературе.

В первые годы революции и гражданской войны историческая тематика была еще лишена социальной конкретности и вылива­лась главным образом в отвлеченно-романтические формы.

Для развития исторического романа большое значение имел опыт советской литературы начала 20-х годов в изображении гражданской войны. Широкие эпические картины и массовые сце­ны в таких произведениях, как «Железный поток», «Чапаев» и др., способствовали разрешению художественных проблем, возникших и перед историческим жанром.

Появление советского исторического романа приветствовал Горький. В 1926 г. он писал автору романа «Одеты камнем» О. Форш: «Исторического романа, в подлинном смысле этого поня­тия, у нас еще не было, и вот он является как раз вовремя. Это — замечательно».

Развитие советской исторической прозы в 20-х годах шло в двух направлениях. С одной стороны, наметилось стремление рас­крыть роль масс, рост народа в революционной борьбе. С другой стороны, ряд писателей объединял интерес к проблемам этическим, морально-психологическим, опять-таки непосредственно связанным с революционным движением прошлого.

А. Чапыгин, автор романа «Разин Степан» (1925—1926), был характерным представителем первого направления; О. Форш, Ю. Тынянов в своих произведениях отвечали главным образом на вопросы этического порядка. Но тех и других роднит прежде всего интерес к революционному прошлому советского народа, к «родо­словной» революции.

Особое внимание писателей привлекли стихийные крестьянские восстания XVII—XVIII столетий и деятельность русской револю­ционной интеллигенции конца XVIII и XIX века.

Освободившись от царской цензуры, получив доступ к откры­тым революцией секретным историческим архивам и фондам, пи­сатели в советскую эпоху приобрели возможность глубоко изучить и раскрыть в художественных образах пути русского революцион­ного движения XVII—XIX столетий. Его особенности теперь можно было осветить тем светом, который проливали на прошлое опыт социалистической революции и марксистско-ленинское пони­мание исторического процесса.

Теме исторических судеб передовой русской интеллигенции, ее роли в развитии русской революции и русской культуры посвя­щены романы «Одеты камнем» (1925) и «Современники» (1926) О. Форш, «Кюхля» (1925) Ю. Тынянова. В центре внимания обоих писателей благородные одиночки, восставшие против тира­нии, царского деспотизма и обреченные на гибель.

Безымянный

Роман «Одеты камнем» рассказывает о страшной судьбе революционера-шестидесятника Михаила Бейдемана, пожизненно бро­шенного в каменный гроб Петропавловской крепости. Трагизм судьбы Бейдемана усугубляется тем, что он явился жертвой пре­дательства своего «друга».

Острая психологическая интрига романа усложняется благо­даря фантастическому смещению событий, временным сдвигам, по­стоянному переключению повествования от настоящего к прош­лому. Предатель Русанин, играющий роковую роль в судьбе Бей­демана, терзаясь муками совести, постепенно лишается рассудка. Повествование, которое ведется большей частью от лица этого пер­сонажа, находящегося в бредовом состоянии, окрашено в трагиче­ские, а порой и мистические тона. В этом сказались, несомненно, не до конца преодоленные писательницей декадентские влияния, которые сильны были в ее раннем, дореволюционном творчестве. Тем не менее роман О. Форш, выдержавший около двадцати изда­ний, поныне близок и дорог советскому читателю. Острый драма­тизм сюжета, психологическая глубина характеристик как истори­ческих, так и вымышленных лиц, выразительные, живописные за­рисовки площадей и улиц туманного Петербурга, мрачных и глу­хих казематов Алексеевского равелина, пышных дворцовых зал и кабинетов — все свидетельствует о ярком таланте автора. Эта книга ценна тем, что история выступает в ней «как свидетель преступле­ний самодержавия».

По мотивам романа «Одеты камнем» Ольгой Форш, совместно с известным историком П. Е. Щеголевым, в результате архивных изысканий установившим подлинные факты биографии Бейдемана, использованные в романе, был написан сценарий одного из пер­вых исторических фильмов «Дворец и крепость» (1925).

В другом, менее удачном романе О. Форш «Современники» изображены гении русского искусства Гоголь и Александр Ива­нов, автор известной картины «Явление Христа народу». Они по­казаны здесь жертвами николаевского режима, самодержавно-по­лицейского государства. Время действия романа—1848 год; место действия — Италия, объятая революционной борьбой за освобо­ждение. Но писательницу привлекает главным образом одна проб­лема: художник и действительность. Мучительные думы о назна­чении искусства, о его роли в жизни, не оставляют обоих худож­ников. Правда, спор между искусством и жизнью, возникающий постоянно на страницах романа, остается нерешенным до конца и для автора. И эта неотчетливость его идейно-эстетической пози­ции определяет противоречивость самого произведения.

Содержанием романов Тынянова «Кюхля» (1925) и «Смерть Вазир-Мухтара» (1927) стала трагедия человека эпохи декабри­стов, также оказавшегося жертвой николаевской империи.

В романе «Кюхля» читателя покорял образ нескладного, не­уклюжего, чудаковатого, но чистого сердцем, благородного в своих помыслах, свободолюбивого друга Пушкина — Вильгельма Кю­хельбекера. Ласково-шутливое, дружески-ироническое лицейское прозвище — Кюхля — вполне соответствует образу этого неудач­ника.

Сгорбленный Вильгельм на облезлой извозчичьей кляче с не­суразно большим пистолетом в руке, пробирающийся в день 14 де­кабря по настороженным, замершим в молчаливой тревоге петер­бургским улицам и площадям в Московский полк, чтобы поднять его на восстание, — это поистине смешная и одновременно траги­ческая фигура.

Трагедия Кюхли предстает в романе как трагедия всего поко­ления дворянских революционеров, вступивших в неравный спор со временем, с железной волей самодержца, с «жестоким веком». Крах иллюзий поэта-декабриста и его друзей Тынянов правильно видит в оторванности от народа, в их боязни «бессмысленной и беспощадной», как им казалось, крестьянской революции, в том, как бы «горючий песок дворянской интеллигенции» не смешался с «молодой глиной» народа.

Задуманная как роман-биография, книга Тынянова переросла в роман-историю. И хотя история и биография в ней переплетены, они не заслоняют друг друга. Во всей направленности произве­дения, в его историзме сказались и общая тенденция советской ис­торической прозы, и черты индивидуального творческого пути са­мого автора-литературоведа, историка литературы по профессии.

«В самом характере его творчества, — пишет о Тынянове К. Фе­дин, — лежат особенности походки ученого. Документ поет в тек­сте художника, растворяясь и дыша своим значением, но не заглу­шая искусства, а только устраняя малейшее сомнение в неподлинности исторического факта. Ученый как бы говорит в романе Тынянова: за точность факта не беспокойтесь. И правда, мы не помним ни одного упрека Тынянову в неверной документа­ции».

Но в этой связи ученого и художника была и отрицательная сторона. Порой автор отяжеляет повествование обилием достовер­ных деталей, «научным комментарием» в ущерб динамике разви­тия действия и особенно характеров.

В замечательной книге Ю. Тынянова, вернее в его историче­ской концепции, есть одно наиболее слабое звено, которое особен­но сильно дает себя почувствовать в следующем романе «Смерть Вазир-Мухтара». Это недостаточно четкое и определенное ощуще­ние непрерывности поступательного хода истории.

Тынянов в движении декабристов видит прежде всего его об­реченность, не замечая тех ростков, которые дадут пышный цвет в следующем поколении революционеров. В романе Тынянова не получила отражения мысль Ленина: «Декабристы разбудили Гер­цена. Герцен развернул революционную агитацию.

Ее подхватили, расширили, укрепили, закалили революционе­ры-разночинцы, начиная с Чернышевского и кончая героями «На­родной воли».

Уже в «Кюхле» на первый план выступает полная обречен­ность декабристского восстания. Подбором соответствующих дета­лей, нагнетанием их Тынянов внушает читателю с самого начала мысль о фатальной предопределенности финала восстания. Бес­сильные перед лицом рока мечутся заговорщики и в канун 14 декабря и в решительный день и час на Сенатской площади. Полное безволие парализует их действия: «Еще ничего не началось, и этот час перед боем был страшнее всего, потому что никто не знал, как это и с чего начнется. Нити бунта, которые ночью еще, казалось, были в горячей руке Рылеева, теперь ускользали, приобретали не­зависимую от воли его и Пущина и всех силу».

А сам Вильгельм уподобляется в романе мячу, «которым пере­брасываются, — проскакал от Экипажа к московцам, от московцев к Экипажу и вот отскочил: ворота заперты».

И не случайно, как поэтический рефрен, звучат в романе неза­бываемые строки Пушкина:

  • И всюду страсти роковые,
  • И от судеб защиты нет.

Идея исторического фатализма, присущая роману, незаметно перерастает в мысль о бесплодности всего дела декабристов. Ав­тор как бы смешивает два понятия — историческую ограниченность деятельности дворянских революционеров с бесплодностью их по­двига. Это еще заметнее сказалось в следующем романе Ю. Тыня­нова «Смерть Вазир-Мухтара».

«Смерть Вазир-Мухтара» — роман о жизни и деятельности: Грибоедова после поражения декабризма.

«На очень холодной площади в декабре месяце тысяча восемь­сот двадцать пятого года, — пишет автор, — перестали существо­вать люди двадцатых годов с их прыгающей походкой. Время вдруг переломилось... Лица удивительной немоты появились сра­зу, тут же на площади, лица, тянущиеся лосинами щек, готовые лопнуть жилами. Жилы были жандармскими кантами северной не­бесной голубизны, и остзейская немота Бенкендорфа стала небом Петербурга».

На фоне этого всеобщего омертвения, страшной реакции, ду­ховного растления и разыгрывается психологическая драма Грибоедова, вынужденного изменить делу своей юности, былому сво­бодолюбию. Действуя на ненавистном ему поприще дипломата, вазир-мухтара (посланника) в Персии, он незаметно и невольно становится послушным орудием «бесполой куклы»—Николая I и его сановников. Пессимизм этого романа, необычайно сильного по своему эмоциональному воздействию, в неумении автора понять закономерности эпохи, уловить поступательное движение истории. «Наименее историчным романом исторического писателя Тыня­нова» назвал «Смерть Вазир-Мухтара» К. Федин, так высоко оценивший «Кюхлю».

Эта концепция романа определила и то, что вне поля зрения Ты­нянова оказался художник Грибоедов, создатель бессмертной комедии, повлиявшей на развитие не только русской, но и миро­вой драматургии. Частые реминисценции из «Горе от ума», ци­таты, мелькающие на страницах романа — то в авторской речи, то в речи персонажей, — не восполняют этого пробела.

«Смерть Вазир-Мухтара» — произведение, более совершенное- по композиции, чем «Кюхля», как бы вылитое из одного куска, острое в своей сюжетной основе, выдержанное в напряженно-дра­матической манере письма, не свободно и от формалистических: влияний. Они сказываются в неожиданных до неправдоподобия сравнениях («Штиблеты звучали резко, как журнальная полеми­ка», «Нетопленный осклизлый камин имел вид развратника по­утру»), в игре парадоксами, в искусственных аналогиях, паралле­лях, стилевых контрастах («Петропавловская крепость была тем местом, где лежали мертвые императоры и сидели живые бунтов­щики»), в одушевлении неодушевленных вещей («...английские часы смотрят на них во весь циферблат») и, наоборот, в низведе­нии живых людей в ранг мертвецов (прием Грибоедова и Нессель­роде государем), в нарочитых опусканиях имен, что приводит к аб­страктности образа (см., например, о Николае I: «И вот извест­ный лик, с подпирающим шею воротником...») и т. д.

Все эти приемы, мотивированные отчасти тем, что весь мир дается в романе через трагическое восприятие озлобленного, мяту­щегося Г рибоедова, однако, создают впечатление искусственности, нарочитости, «остраненности», столь характерных для формали­стов. Недаром В. Шкловский, в период горячего увлечения форма­лизмом, объявил «Смерть Вазир-Мухтара» гораздо более удач­ным произведением, чем «Кюхля»!

В превосходном романе «Пушкин» (он остался из-за смерти автора незаконченным), как бы завершающем своеобразную три­логию о декабристской эпохе, Тынянов вновь обретет утерянное на время чувство историзма и создаст образ гениального поэта, идейного вдохновителя героев 14 декабря.

Первым советским романом, показавшим массовое народное движение, стихийную крестьянскую революцию, был роман А. Ча­пыгина «Разин Степан» (1925—1926). Это книга о народе и о на­родном вожде. «Основная цель, поставленная мною здесь, — писал Чапыгин о замысле своего романа, — показать крестьянскую рево­люцию и ее замечательного вождя».