Приобретение классовой борьбы чрезвычайно острых форм в глазах Л. Леонова, автора романа «Барсуки»

Деревня на переломе, когда ломался ее быт, когда классовая борьба приобретала чрезвычайно острые формы, привлекла автора романа «Барсуки» (1924). Сила этого произведения, оцененного А. М. Горьким, А. В. Луначарским, в показе обреченности мира прошлого: и некогда сильного купече­ского Зарядья, и деревенского кулачества, и всего старого, полупатрирхального, отмирающего уклада жизни.

В ранних рассказах Леонова, написанных в первые годы нэпа, — «Бурыга» (1922), «Петушихинский пролом» (1923), «Ги­бель Егорушки» (1922) — чувствовалось не только утверждение неизвестности крестьянской психологии, но и любование старой, патриархальной деревней. «Барсуки» — это первая попытка Лео­нова сказаться от внесоциальной трактовки жизненных явлений, от метафизического подхода к национальному характеру, к психо­логии крестьянина.

У Л. Леонова убедительно, художественно непререкаемо пока­зана невозможность возврата старого, полная беспочвенность бунта мятежников - «барсуков», полная обреченность вражеских сторон задержать поступательный ход истории.

В романе есть превосходная сцена, когда крестьяне, направившись в «барсучье царство», по дороге внезапно, не сговариваясь друг: другом, поворачивают назад, домой, чувствуя всю нежизненность и бесплодность кулацкого мятежа.

Леонов очень тонко и умело показывает, как деревенская сти­хия, ставшая орудием кулачества, непосредственно связана с одряхлевшим, но еще сопротивляющимся миром Зарядья. Неда­ром Семен, воспитанный в купеческом мире Быхаловых, в купеческо-мещанском Зарядье становится вожаком контрреволюцион­ного мятежа. В барсучьи норы забивается и зарядьевский тор­гаш — Егор Брыкин, благополучие которого было взорвано рево­люций.

О зарядьевских гнезд, непроницаемых для солнечных лучей, недоступных для свежего воздуха, — прямой путь в барсучьи норы, в которых укрываются люди, чуждые революции, ставящие свое маленькое благополучие превыше общего дела.

Творческой удачей писателя является разоблачение Зарядья, этого чадного мира, в котором господствуют «запахи, плотные,

медленнее как откормленные зарядские коты»: «душный запашок картофеля» смешивается с прелым запахом ткани, таящей в себе молевых червячков, с кислим — железа, горклым — мыла, просфорным — от пыльного божественного сора».

Зарядья подчеркивают и словесные образы ро­мана из той же среды, связанные с тем же бытом, отчет­ливо локализованные: «Осенью закисало Зарядье, — так закисает в творог»; домики в переулках, «как курносенькие ребятки, так пропылившиеся ветхие старички, как пузатые куп­чики с языками вывесок, который — чем богат» и т. д.

Леоновские картины Зарядья заставляют вспомнить «Городок Окуров: Это тот же мир, где копейка решает все, где жадность убивает человеческие чувства, где накопительство становится един­ственной жизни, где страсть к наживе толкает на преступ­ление.

Заряе Леонова, как и горьковская окуровщина, — это не толь­ко царств гнетущей скуки, тупой апатии, духовной скудости, царство щей и пирогов с вязигой, запиваемых в прикуску «густымг вязким, обжигающим чаем»… Это царство, в котором разобщепость людей, рожденная собственническим, эксплуататорским, достигает наивысшей точки. И, следуя традициям Горьков, Леонов показывает, как человек-«зритель», тупой обы­ватель совращается в человека-зверя, лишь только затронуты его личныётггересы.

Заряевский мир вбирает в себя и смиренного «непротив­ленца» Катушина, и беспочвенного протестанта, «дерзающего неспокойного» бунтаря Дудина — своеобразных жертв этого мира, в котором они и гибнут.

Рома Леонова «Барсуки» — это книга о конце Зарядья и о торжестве новых, животворящих революционных сил.

Революция предстает в «Барсуках» как воплощение государ­ственное, порядка, организующего начала, как сила, противо­стоящая буйной стихии контрреволюции.

Две тенденции олицетворены в образе двух брать­ев — «барсуков» Семена и коммуниста Павла. Идейное пре­восходен Павла и полная обреченность Семена, приходящего со склоненной головой на суд собственного брата, — таков итог ро­мана о беде социалистической революции над собственнической стихией

В родне побеждает большевистская правда. Но реальные но­сители гпй правды изображены бледно. В то время как путь Семена — дан со всей реалистической обоснованно, процесс преображения Павла из жертвы Зарядья мира, в товарища Антона только намечен. Перед нами во многом традиционный для того времени образ, в котором акцентируется одна черта — неукротимая золя.

 «Сердечно благодарю Вас за «Барсуков». Это очень хорошая книга. Она глубоко волнует. Ни на одной из 300 ее страниц я не заметил, не почувствовал той жалостной, красивенькой и лживой «выемки», с которой у нас издавна принято писать о дереве, о мужах. В то же время Вы сумели насытить жуткую, горестную повесть Вашу тою подлинной выдумкой художника, которая позволяет читателю вникнуть в самую суть стихии, Вами изображенной. Эта книга — надолго. От души поздравляю Вас».

Очень ценил горький, как известно, и язык Леонова. Весь роман выдержан: форме сказа. Сказовая манера определяет и синтаксические конструкции фраз («Прикатил на Казанскую па­рень молодой из Москвы к себе на село, именем Егор Брыкин, званьем — торгаш») с постоянными инверсиями, и обилие жар­гонных словечек, просторечной лексики в языке повествователя.