Переплетение судьбы Асеева с творческим путем Маяковского

В эпопее «Улялаевщина» (1924), например, И. Сельвинский увлекся живописанием экзотического быта бандитов, воспроиз­веденного с помощью причудливой смеси жаргонов, диалектов и т. п. А образ коммуниста Гая, противостоящий по замыслу автора этой дикой, анархической стихии, вышел бледным, невы­разительным. Он раскрыт преимущественно в ситуациях, очень далеких от тех реальных, жизненных условий гражданской войны, в которых действовали подлинные герои-коммунисты. В частности, Г ай включен автором в любовную интригу, развернувшуюся во­круг «роковой женщины» Таты — жены фабриканта Морозова и наложницы бандитского атамана Улялаева. В этой незавидной роли Гай, разумеется, не мог выявиться как яркий положительный характер. Он приобретает черты выдуманного мелодраматического героя. Так, в момент гибели Таты, привязанной к лошадиному хвосту и растоптанной конями, Гай наделен «эффектным» жестом в духе дурной литературщины, и один этот жест нарушает «строй» большевистского характера:

  • И Тата лежала пастилой кожи;
  • Войлочная степь ее лужицу вопьет.
  • Г ай подъехал и весь перекошенный
  • Откатил голову и вздел на копье.

Замутнение новаторских исканий сторонними примесями — рас­пространенное явление в поэзии 20-х годов. Но уже в этот период многие поэты, связанные ранее с различными модернистскими течениями, постепенно освобождаются от своего прошлого и всту­пают на путь большого, народного искусства. Показательна в этом отношении фигура Н. Асеева — в прошлом футуриста, позднее «лефовца». В 20-х годах его творчество насыщается об­щественным содержанием, он осваивает новые темы и жанры, среди которых особое значение имели историко-революционная поэма («Двадцать шесть», «Семен Проскаков»), массовая песня («Конная Буденного»), лирический фельетон («Три Анны» и др.). Звонкий, но достаточно беспредметный стиховой «наигрыш» сменяется более точной, волевой и конкретной речью. Асеев распу­тывает словесную вязь, оплетавшую его ранние стихи. Вместе с тем он продолжает напряженные формальные поиски, и его новые произведения богаты находками в области ритма, инструментовки и других средств языковой выразительности.

  • Белые бивни бьют.
  • В шумную пену бушприт врыт.
  • Кто говорит, шторм, — вздор, если утес — в упор.

Судьба Асеева тесно переплелась с творческим путем Мая­ковского, высоко ценившего этого самобытного поэта и видев­шего в нем верного товарища в литературной борьбе: «Этот мо­жет. Хватка у него моя». Маяковский оказал на Асеева сильней­шее влияние, нацелив его на борьбу за политическое, актуальное, агитационное искусство. Важную роль в этом процессе сыграла работа Асеева в газете. «Она, — писал Асеев, — заставила меня уточнить и упорядочить мое миросозерцание»!

Политическая зрелость, возросшая требовательность к себе, «уточнение» миросозерцания отражались на самых разных сто­ронах поэтической деятельности Асеева. В частности, более четкое восприятие событий современности позволило ему сравнительно скоро преодолеть пессимистические настроения, прозвучавшие в начале 20-х годов в поэме «Лирическое отступление». Ненависть к старой морали, к «быту» сочеталась в этом произведении с двусмысленной оценкой переходного времени нэпа, с чувством тоски и растерянности перед мещанской стихией, грозящей захлестнуть любовь, жизнь, революцию. Как бы ответом на эти мучительные сомнения были позднейшие строки Асеева из поэмы «Семен Проскаков» (1928), полные веры в могучие неиссякающие силы рево­люционной эпохи:

Не кончились эти дни, не кончены эти дни горячечной ломки и стройки; глаза мои ледяни, слова мои ледяни, ревущий ветер героики! Хотя на замысле «Семена Проскакова» сказалась привержен­ность Асеева к «лефовской» «теории факта» (произведение строится как поэтический комментарий к нескольким документам эпохи гражданской войны), поэту удалось избежать здесь нату­ралистической фактографии и придать повествованию обобщаю­щий характер. Реальное историческое лицо — шахтер и партизан Проскаков — выступает как олицетворение всего народа, победив­шего белогвардейские армии. Асеев намеренно отвлекается от ин­дивидуальных черт героя, вкладывая в его имя, психологию, пове­дение всеобщий, универсальный смысл. Этому же способствует звучащая в поэме народная песенная стихия, которая всегда была близка Асееву, а также вплетение сильного лирического голоса, который как бы связывает воедино героя и автора, историю и современность:

Пускай убит ты, немой и строгий, тобою взвиты эти строки!