Образ ветра как доминирующий образ в партизанских повестях и стихийное начало в революции

Пафос «безымянности», характерный для повести Малышкина «Падение Дайра», был неразрывно связан с поэтизацией стихий­ного начала в революции. Поэзия революционного мятежа нахо­дила свое художественное воплощение в блоковском образе ветра, метели, снежной пурги.

Романтическая символика пронизывает повесть Б. Лавренева «Ветер» (1924). И пейзаж революционного Петрограда, и герой довести матрос Василий Гулявин с его романтикой стихийного по­рыва, безудержной, лихой удали, стихийной ярости к старому миру непосредственно связаны с образом ветра: «Ветер любит Гулявин. Тот безудержный, колыхающий ветер, который бросает в прост­ранство воспламененные гневом и бунтом тысячи, вздымает к небу крики затравленных паровозов и рыжие космы пожарных ды­мов».

Символический образ ветра, проносящегося над Октябрьским Петроградом, сдирающего «сношенную кожу прошлого», возникает в романе К. Федина «Города и годы» (1924).

Образ ветра — доминирующий образ в партизанских повестях Вс. Иванова. В «Бронепоезде 14-69» (1921) образ ветра стано­вится одним из компонентов пейзажа. Этот образ «тугого, пахну­щего морем, камнями и морскими травами ветра», сопутствующий «густому реву» толпы, митинговому шуму, разливу народного гне­ва, проходит по всему произведению.

Революционное брожение в деревне, стихийная тяга к боль­шевикам, которые защищают крестьянские земли и пашни, — та­кова тема другой повести Вс. Иванова «Цветные ветра» (1921), в которой все повествование буквально «прошито» образом ветра. И иной раз стираются грани между разбушевавшейся людской сти­хией и стихией «цветных ветров», снежной пурги.

«Гигантские размахи ветров» в «Падении Дайра» Малышкина символизируют движение масс, ринувшихся вперед завоевывать прекрасное будущее.

Снежная, вихревая метель сопутствует повести Артема Весе­лого «Страна родная» (1924—1925). «Метельный» пейзаж, гармо­нирующий с общей идейной направленностью повести, как всегда у Артема Веселого, дан в разветвленной системе метафор:

«В степных раскатах потоки снега переметчивый ветер вязал в тяжелые узлы, сметал в густые девичьи косы, на сугробах играл зачесами гребней переметчивый ветруга в степных просторах. Дороги направо, дороги налево, снежный разлив».

С освежающим блоковским образом ветра, метели, пурги, снеж­ного вихря связано не только утверждение стихии революции, но и ее очищающей силы. Это — свежий, сквозной ветер, это ветер свободы, народного гнева, это ветер, влекущий вперед, к будущему, которое в романтических произведениях этой поры рисуется еще в утопическом плане. Именно о таком значении образа ветра в его поэзии писал В. Луговской:

  • «Октябрь повернул и перевернул все мои мысли, заставил почти задохнуться ветром времени, и с тех пор слово ветер в моих стихах стало для меня синонимом революции, вечного движения вперед, неуспокоенности, бодрой и радостной силы».

Не только образ ветра характерен для стилевой системы ряда произведений первой половины десятилетия, посвященных глав­ным образом героическим дням Октября и гражданской войны. При всей разности творческого почерка таких несходных между собой писателей, как Малышкин и Артем Веселый, Лавренев и В. Иванов, их связывают некоторые общие художественные при­емы, определяемые близкой стилевой тональностью, вытекающей из общей художественной трактовки Октябрьской революции.

К этим приемам относится и «метельная композиция», обычно нарушающая последовательность событий (Вс. Иванов, К. Федин), и обилие неперсонифицированных диалогов в массовых сценах (А. Малышкин, Артем Веселый), и безудержное использование диалектов, жаргонизмов, просторечия, блатной речи, грубой брани, устного сказа — словом, стихии «нелитературного» языка, который казался авторам обязательным признаком новаторства формы, адекватной новому, революционному содержанию. Такого рода особенности языкового стиля не в меньшей мере относятся к А. Не­верову, Л. Сейфуллиной, пытавшимся передать язык масс, коло­рит времени.

Этот натурализм языка переходил иной раз в нечленораздель­ные звуки, в своеобразную заумь. Особенно в этом отношении ха­рактерна ранняя проза Бориса Пильняка, в которой одновременно просвечивает и ироническое отношение к новому, выражающееся в обыгрывании новых слов:

  • Метель, Сосны. Поляна. Страхи.
  • Шоояя, шо-ояя, шооояяя...
  • Гвииуу, гаауу, гвиииууу, гвииииуууу, гааауу..,
  • И: —
  • Гла—вбумм!
  • Гла — вбумм!!
  • — Гу-вуз! Гуу-вууз!..
  • Шоооя, I вииуу, гаааууу...
  • — Гла — вбуммм!!!

Без всякой иронии, стремясь передать дух эпохи, дает А. Ве­селый свою «звукозапись революции», в которой в ряде случаев сказывается школа Андрея Белого, в других — футуристическая школа:

  • Гайдамака в штыки.
  • Буржуй... Душа из тебя вон. Петлюру в петлю.
  • На Оренбург бурей.
  • По Заказанью грозой. Волгой волком.
  • Урал на ура.
  • Ураган на рога. Дворцы на ветер.

Печать этого же языкового натурализма лежит на «Партизан­ских повестях» Вс. Иванова, в большей мере на «Цветных вет­рах», в меньшей степени на лучшей повести этого цикла «Броне- Чюезд 14-69».

Увлечение «стихийностью» приводило многих писателей к не всегда оправданным историческим параллелям («Огненный конь» Ф. Гладкова, «Бунт» Н. Никитина, «Повесть о многих днях» Вл. Лидина).

Но чаще всего понимание революции как стихии связывалось с обращением ряда писателей к образам Степана Разина и Пуга­чева.

Романтика разиновской вольницы близка А. Яковлеву. В по­вести «Повольники» (1922) автор настойчиво подчеркивает непо­средственную связь между восстанием Разина и Великим Октяб­рем. Председатель ревкома Гараська Боков, «горячо преданный революции», — прямой наследник своих «разбойных предков», лю­бимым кличем которых было «Сарынь на кичку». В самую гущу революции бросается Боков, потому что «революционный пляс стал сильнее его воли, потому что будил в нем подземное, праде­довское, повольное...»

Герои повести Артема Веселого «Реки огненные» (1922) —быв­шие матросы царского флота Ванька Граммофон и Мишка Кроко­дил, которые «с памятного семнадцатого годочка из крейсера вы­валились» и «через них хлестали взмыленные дни» — это «оторвыши разинские: верно. И отчаянность обожают: тоже верно... Да и то сказать — бывало, отчаянность не ставилась в укор: все при­крывал наган и слово простое, как буханка хлеба...»

Стремление сблизить партизанское движение эпохи граждан­ской войны с восстанием Пугачева характерно для романа Вяч. Шишкова «Ватага» (1923—1925). Герой романа, бывший руково­дитель партизанского отряда анархист Зыков, становится во главе буйной «ватаги». В. Шишкова интересовала, как он писал впо­следствии, «психология масс, лишенных идейного руководитель­ства» Исторически неоправданной была попытка Шишкова сбли­зить, по его собственным словам, «пугачевщину» и «зыковщину», показать, что «мужик, каким был при Иване Г розном, царе Петре, Екатерине, таким в своей массе и остался до последнего време­ни...» От этой внеисторической концепции, основанной на мета­физическом представлении о неизменности «мужика», Вяч. Шиш­ков окончательно освободился в своем превосходном романе «Еме­льян Пугачев» (1938—1945).

К историческим реминисценциям из эпохи Пугачева, а в осо­бенности Разина, широко обращались в это время поэты (Вас. Ка­менский, В. Хлебников, С. Есенин и другие), а также и драма­турги. И недаром еще в 1918 г. А. М. Горький предупреждал со­ветских литераторов от чрезмерного увлечения «разиновщиной». В письме к поэту Д. Семеновскому он писал: «Степана Разина пора оставить в покое, — в бурные дни его всегда выносят на улицу, как икону во время деревенского пожара, а ведь икона-то еретиче­ская!».

«В литературе двадцатых годов, — писал А. Толстой, подводя итоги «четверти века советской литературы», — было много такого, чем ей пришлось переболеть, и иным писателям не легко далось то, что называлось «перестройкой», то есть идейным переходом в пе­риод великого перелома... Был формализм — бесплодная, а по­тому и вредная игра в сюжетный и словесный орнамент... Было ухарское отношение к революции с изображением традиционных «братишек.

С этими «болезнями роста» справилась, как правильно отмечает А. Толстой, советская литература на дальнейшем этапе, но уже и в 20-х годах, особенно во второй половине, в творчестве ряда со­ветских писателей не пользовались успехом и стилевой орнамент, и образы традиционных братишек, и в особенности «ухарское» от­ношение к революции.