Образ нового героя в лирических «Рассказах в сти­хах» Н. Дементьева

Образ нового героя возникает в лирических «Рассказах в сти­хах» Н. Дементьева (1934), где в самом названии книги подчерк­нута характерная для поэта повествовательная интонация.

В этих «Рассказах» («Новый метод», «Инженер», «Закон» и др.) проступают высокие нравственные черты, которые склады­ваются в условиях борьбы за социализм. Наиболее значительным произведением Н. Дементьева явилась поэма «Мать». С большой теплотой рисовал в ней поэт престарелую крестьянку-мать «инже­нера, начальника-большевика» — образ, подымающийся до боль­шого художественного обобщения. Поэма построена на контраст­ном сопоставлении жизни безвестной труженицы и радостного, дружного труда советских людей. Как свою личную утрату пере­живает рабочий коллектив горе старшего товарища по работе. Про­вожая в последний путь «изможденную, темную мать неимущих», рабочие-строители проходят мимо возведенных ими светлых зда­ний и как бы заново осознают все величие своей самоотверженной работы:

  • Это мы возводили,
  • Чтоб крепче дышалось,
  • Чтобы легче работалось,
  • Лучше жилось...

(«Правда», 27 июня 1933 г.)

Тема смерти, горького и беспросветного труда, в котором про­шла вся жизнь матери, отступает перед бодрым и радостным утверждением новой, социалистической действительности. Пове­ствование, освобожденное от сложных и надуманных метафор, встречающихся в других «рассказах» поэта, то торжественно, ко­гда речь идет о социалистической нови, то полно задушевного ли­ризма, когда поэт рассказывает о старенькой «матери неимущих». И вся поэма звучит как утверждение социалистической жизни, творцом которой являются сыны и дочери таких же скромных, ра­ботящих матерей.

В ряду героев поэзии 30-х годов закономерно занимает свое ме­сто и образ бойца революции, отстоявшего в жестокой схватке со­ветскую Родину и вышедшего теперь на стройку заводов и колхозов.

Такой обобщенный образ создавал в своей поэзии Алексей Сурков. Его герой:

  • ...Ходил в рядовых при большой революции,
  • Подпирая плечом боевую эпоху.
  • Сыпняками, тревогами, вошью изглоданный,
  • По дорогам войны, от Читы до Донбасса,
  • Он ходил — мировой революции подданный,
  • Безыменный гвардеец восставшего класса.
  • Он учился в огне, под знаменами рваными,
  • В боевой суматохе походных становий,
  • Чтобы, строя заводы, орудуя планами,
  • И винтовку и сердце держать наготове.

Поэт, сам прошедший школу гражданской войны, раскрывает этот образ в поэтических зарисовках батальных эпизодов («О нежности», «Рассказ фронтовика» и др.), в портретах боевых товарищей, отдававших жизнь за право народа строить социали­стическое общество («Командир Исаев», «Смерть минера Сини­цы»), в чертах своего лирического героя, «прикипевшего сердцем к революции».

Железная стойкость, беспримерная отвага и презрение к смер­ти, верность ленинскому знамени, человеческая нежность и беспо­щадная ненависть к врагам — характерные черты этого образа.

Эти черты с большой поэтической силой выступают в сцене расстрела белоказаками пленных матросов, когда после неумелого залпа один из моряков — «шестой остался стоять»:

  • Шестой шатнулся сутуло (Шаг в сторону, шаг назад)
  • И рыжему есаулу
  • Взглянул исподлобья в глаза.
  • Сказал, улыбаясь косо:
  • — И тут тебе не везет.
  • Ужо вот тебя матросы
  • Почище пустят в расход...
  • Упал на мягкую мяту,
  • Под выстрелами в упор.
  • Хорошие были ребята:
  • Кремневые, на подбор.

Безымянный

Вводя подчас в поэтический рисунок грубоватые бытовые де­тали, лексику и обороты разговорного просторечия, нарочитой прозаизацией стиха автор подчеркивал полемическую направленность своей поэзии против литературщины, книжной экзотики, романти­ческого приукрашивания действительности. Простое, «обжигающее сердце слово» помогало поэту создать суровый, могучий, овеянный романтикой революционной борьбы образ воина и строителя, го­тового к защите нового мира.

Образ бойца революции, сливаясь с чертами лирического героя, возникает и в песнях А. Суркова. Некоторые из них, написанные еще в начале 30-х годов, стали любимыми народными песнями («Чапаевская» и др.). О тяготении к песенному творчеству, ис­пользованию народно-песенной поэтики говорила не только форма его отдельных стихотворений («Армейские запевки»), но и само название первого сборника «Запев» (1930).

Создавая образ советского человека эпохи первых пятилеток, каждый из поэтов, естественно, подчеркивал в нем те черты, кото­рые были близки и дороги его поэтической натуре.

Так, в поэзии Николая Тихонова выразительнее всего сказался повседневный героизм строителей новой жизни, с которым он близко столкнулся в Туркмении и на Кавказе, на отсталых в прош­лом национальных окраинах России, по которым ранее путешество­вал поэт. Братские республики теперь были охвачены бурным со­циалистическим переустройством.

В стихотворениях о Туркмении (сб. «Юрга», 1931) в ярких поэтических зарисовках, в своеобразных ритмах тихоновского стиха, построенного на острой инверсии и неожиданных ассоциа­циях, резко выступали черты нового быта на Советском Востоке («Весна в Дейнау», «Прощанье с омачом» и др.)> особенности сложной обстановки и суровых природных условий, в которых про­ходила стройка. Его стихи рисовали мужественных людей «с ко­лодца Ширама, из ревкома советских песков» («Люди Ширама»), неутомимых ирригаторов и «искателей воды» в пустыне, коопера­торов, доставляющих с опасностью для жизни товары в далекие места («Аму-Дарья»), пограничников, охраняющих мирный социа­листический труд в смертельной борьбе с басмачами и другими ша­калами империализма («Шакал»). В этих зарисовках по-новому звучали свойственные поэзии Тихонова героико-романтические мотивы. «Меня поразили люди с колодца Ширама повседневным героизмом жестокой, ответственной работы», — писал поэт. — «...У нас изменилось само понятие о герое».

В «Стихах о Кахетии» (1935) поэт также отмечает вошедшие в быт черты новой действительности — мужество шоферов на опасных горных дорогах, самолет над горными вершинами, цве­тущие плантации, выращенные упорным трудом первых колхоз­ников.

В «Юрге» и особенно в «Стихах о Кахетии» отчетливо зазву­чала лирическая тема радости труда и дружбы народов, вставали образы людей большой воли, доброго сердца и открытой души. Они горячо отдаются труду, «чтоб был весел человек» («Ци­нандали»), и строительству новой жизни в едином дружном тру­довом коллективе («Ночной праздник в Алаверды»), Жизне­утверждающий пафос книги «Стихов о Кахетии», законченной уже в годы окончательной победы социалистического строя в нашей стране, подчеркивался ярким кавказским пейзажем, мастерски за­печатленным поэтом.

Черты передового советского человека в преображенной Турк­мении рисовал В. Луговской в новых книгах стихов «Большевикам пустыни и весны» (1930 и 1933), ставших значительной вехой и его творческом пути. Эти черты раскрывались поэтом в резких жизненных контрастах и острых столкновениях отступающего, кос­ного, многовекового уклада жизни с новым, социалистическим бы­том. В приподнятых строфах лучших стихотворений В. Луговского встает образ угнетенного человека, перед которым Советская власть открыла широкие жизненные горизонты («Сын кулябского нищего», «Учитель» и др.).

Наряду с этим В. Луговской создает запоминающийся образ врага, басмача Иган-Берды, отравленного ненавистью к новой торжествующей жизни («Басмач»). В новом свете встает в этих поэмах отношение поэта к народу.

В докладе на «Поэтическом совещании», созванном РАПП, В. Луговской говорил:

«В книге «Большевикам пустыни и весны» я впервые поставил вопрос о тех людях... которые побеждают целый ряд трудностей и в конечном итоге проводят в жизнь свою оснащенную волей идею победоносного социализма... Затем в этой книге гораздо большая простота выражений, чем в прежних работах. В ней я бо­ролся со сложностью языка, с формальными изысками... Эпоха начала звучать для меня как целая симфония, большая симфония, в которой я принимаю непосредственное участие... В этой книге для меня был первый выход в большую тематику, на большую тему и на большое дыхание» К

Поэта восхищают героические усилия советских людей, боль­шевиков, перестраивавших на новых началах жизнь этой закаба­ленной в прошлом окраины России.

  • Работники песков, воды, земли —
  • Какую тяжесть вы поднять могли!
  • Какую силу вам дает одна —
  • Единственная на земле страна!
  • ...Я говорю, — и знаю цену слов, —
  • За каждого из вас я умереть готов.
  • У нас, у всех — одна, одна, одна —
  • Единственная на земле страна! —

восклицает поэт, обращаясь к «большевикам пустыни и весны».

Преображенным встает в стихах В. Луговского образ лириче­ского героя, обретающего в социальном коллективе цельность со­знания, чувствующего свою неразрывную связь с борющимся народом. Эти черты встают в его цикле лирических поэм «Жизнь» (1934), в котором Луговской обращается к белому стиху, лишен­ному литературных украшений. Поэт с вызовом заявляет о своей новой эстетической позиции:

  • Я вспомнил скомканный уют поэта,
  • Привыкшего считать искусством
  • И у себя, и у других такое
  • Смешение ячества, дешевки и обмана,
  • С подливкой романтических сравнений,
  • Которое постыдно отдавать
  • Ведущему, передовому классу.
  • Он дал художнику всю необъятность мира
  • На высшей, всеобъемлющей основе, —
  • Он вправе требовать большой работы,
  • Высоких мыслей, справедливых слов...

Поэтическое творчество Н. Тихонова, В. Луговского и некото­рых других поэтов этих лет — яркое свидетельство углубления поэтической мысли, слитой с горячим чувством, — явления, харак­терного для поэзии 30-х годов.

В поэтическом освоении жизни участвовали поэты различных творческих индивидуальностей, в неравной мере одаренные та­лантом и по-разному владевшие мастерством слова.

Это не могло не сказаться на идейно-художественном уровне поэтических произведений 30-х годов, глубине трактовки новой темы, умении уловить в жизни и показать новые черты человека, правдиво и поэтически убедительно передать его переживания.

Иным поэтам, для которых развернувшееся строительство со­циалистического общества было своим, таким же кровным делом, как вооруженная защита советской Родины, не хватало подчас поэ­тического мастерства для создания полноценного образа героя 30-х годов. Но пафос, которым были насыщены их произведения, был пафосом народа, и облик нового, советского человека, уловленный поэтом лишь в общих очертаниях, пусть еще без достаточной инди­видуализации и глубокого раскрытия его духовного мира, помогал народу строить социалистическое общество, воодушевлял образом- примером. В этом объяснение того, что надолго запоминались даже в известной мере несовершенные строфы той же «Трагедийной ночи» А. Безыменского, отразившей творческую атмосферу в стране, ускоренный пульс народной жизни.

Другим поэтам, хорошо владеющим стихотворной техникой, не хватало порой умения увидеть основное и главное в социалистиче­ской стройке. Типические обстоятельства отодвигали в их произ­ведениях на задний план типические характеры, переживания со­ветских людей. Невиданные темпы и бурное развитие техники за­слоняли подчас для них живого человека-строителя. В этом была слабость поэмы С. Кирсанова «Пятилетка», «Электрозаводской газеты» И. Сельвинского — поэта, несколько месяцев работавшего для создания этой поэмы на электроламповом заводе. Творче­ские усилия этих талантливых поэтов и некоторых других в те годы были направлены главным образом на обновление формы, обогащение поэтического словаря техническими терминами и но­выми понятиями, на поиски новых словосочетаний и ритмических «ходов». Эти поиски шли подчас в ущерб содержанию, глушили, несмотря на субъективные устремления авторов, живое поэтическое переживание поэта, его мысль и тем самым лишали поэзию ее дей­ственной силы.

В поэзии тех лет сказалась и атмосфера обостренной классовой борьбы в деревне в период ликвидации кулачества как последнего эксплуататорского класса в стране. В памяти поэтов оживали эпи­зоды жестоких классовых боев в 20-х годах. Ярко выписанные в поэзии Б. Корнилова, особенно в поэме «Триполье» (1931), об­разы кулаков, проникнутых звериной злобой, сцены кулацкой расправы с беднотой, коммунистами и комсомольцами утверждали справедливость и необходимость непреклонной борьбы народа с озверелыми врагами. Эта суровая борьба вызывала в то же время и идейные колебания у отдельных поэтов. Они выражались в на­рушении правды действительности, в идеализации подчас старого, собственнического быта (как в некоторых стихотворениях Павла Васильева).

В эти годы Борис Пастернак, тонкий мастер поэтического слова, отошел от революционных тем, которые привлекали его в 20-х го­дах. Его лирика замкнутая в тесный круг узко личных, уединен­ных переживаний, уже мало раскрывала отношение поэта к явле­ниям социальной жизни. Поэтическая работа Б. Пастернака, по­строенная на неожиданных, сложных, зачастую понятных лишь самому поэту ассоциациях, была как бы вневременна. Отличаясь своей пантеистической основой, тонким чувством живой природы, человечностью от пессимистической лирики декаданса, поэзия Па­стернака глубоко раскрывала своеобразный мир души поэта, но не участвовала в народной борьбе.

Процесс консолидации поэтических сил и объединения твор­ческих исканий в русле единого метода социалистического реализма был сложным явлением. Это объединение проходило, особенно в первые годы, в условиях напряженной борьбы на идеологическом фронте против мелкобуржуазных пережитков в эстетических по­зициях отдельных поэтов. Необходимо было продолжать борьбу за воинствующую коммунистическую направленность, действен­ность поэзии, за ее активное участие в социалистическом строи­тельстве.

С другой стороны, большинство поэтов остро ощущало необ­ходимость повышения качества поэтического слова.

Пафос социалистического созидания, которым было проникнуто творчество подавляющего большинства советских поэтов, был од­новременно и пафосом борьбы с буржуазными пережитками в быту и в сознании людей. Эта черта советской поэзии 30-х годов нашла яркое выражение в творчестве Э. Багрицкого.

Отступающий перед социалистической новью старый мир жад­ного стяжательства, духовного убожества, заплесневевшего за­стоя — «густой мир» мещанства олицетворялся поэтом в образе «Человека из предместья» из одноименной поэмы. Мотивы тор­жества социалистического строя над страшным миром мещанского «предместья» звучат с большой поэтической силой и в поэме «Смерть пионерки». Образ девочки Вали, умирающей, но не сдаю­щейся силам мещанства, воплощает в себе победу нового, социа­листического сознания.

Песня пионеров, весенняя гроза, картины революционных боев, когда «нас водила молодость в сабельный поход», когда «нас бро­сала молодость на кронштадтский лед», сливаются в единый поэти­ческий образ эпохи в финале этой поэмы, овеянной высокой рево­люционной романтикой. Тема гражданской войны сливается в ней с темой торжествующего преображения жизни.

Так, в поэзии уже первой половины 30-х годов подлинная ро­мантика борьбы народа за социалистическое переустройство дей­ствительности вытесняла романтику ложную, кабинетную. Роман­тика социалистической действительности, сквозь которую свети­лось коммунистическое будущее, окрашивала красками револю­ционного романтизма реалистический рисунок. В то же время та­кие романтические формы поэзии, как баллада или фантастическая сказка, наполнялись у советских поэтов реальным содержанием, жизненной правдой.

Поэты различных творческих индивидуальностей решительно рвали в эти годы со старым, книжным романтизмом. С наиболь­шей резкостью об этом сказал Н. Тихонов, прощаясь с ложноро­мантическими представлениями о Востоке:

  • Ананасы и тигры, султаны в кирасе,
  • Ожерелья из трупов, дворцы миража, —
  • Это ты наплодила нам басен —
  • Кабинетная выдумка, дохлая ржа!

Важнейшие проблемы развития советской поэзии 30-х годов были подняты на уже упомянутом нами «Поэтическом совещании», созванном РАПП (1931), на котором страстно обсуждались воп­росы идейного содержания поэтических произведений, вопросы от­ветственности поэта перед народом, развернулась борьба за про­стоту и ясность поэтической формы. Вокруг этих проблем шли споры и на собрании московских поэтов (1933), где А. Фадеев под­нял вопрос о творческом освоении опыта русских поэтов-классиков, о широком использовании классических размеров и строфики в со­ветской поэзии, о «поисках простоты для выражения нового».

«Ни один по-настоящему талантливый поэт, пришедший к но­вому большому содержанию, — говорил А. Фадеев, — не может задержаться на формальном изыске, на штукарстве, потому что — рано или поздно — он чувствует, что это мешает ему раскрыть но­вое содержание... В условиях, когда современная поэзия наша до­вольно сильно засорена формалистическим хламом, когда неосмыс­ленное подражание зачастую не лучшим, а худшим образцам выдается за «новаторство», — в этих условиях осмысленное ис­пользование образцов классической поэзии приобретает особенное значение...»

О творческом освоении жизненного материала современности, об углублении поэтической мысли и стремлении к простоте поэти­ческой формы говорил и Н. Тихонов в докладе «О ленинградских поэтах» и другие поэты в своих выступлениях на I Всесоюзном съезде советских писателей (1934).

Эти проблемы поднимал и А. Сурков на так называемом «Минском» пленуме правления ССП (1936); о, них шла речь и на специальном совещании, посвященном обсуждению книг и статей о жизни и творчестве Маяковского в связи с десятилетием со дня его гибели (1940).

Основные проблемы развития советской поэзии связывались с творческим освоением поэтического наследия Маяковского, с борь­бой за продолжение его традиций, за действенную и боевую совет­скую поэзию, поэзию большой мысли и страстного чувства.

«Нам нужна поэзия смысловая и в то же время лирическая, поэзия «большого ума и большого сердца», сочетающая подлин­ную массовость с высокой поэтической культурой, — говорил в своей речи на I Всесоюзном съезде советских писателей В. Луговской. — Не забудем, что таким был Маяковский в лучших своих произведениях. Не нужно завешивать Маяковского занавесом из агиток и плакатов»!

Говоря о единстве лирики и политики, С. Кирсанов подчерки­вал тесную связь поэзии с современностью:

«Особенность нашей поэзии именно в том, что многое, почти все, что совершается у нас на глазах, и все, что совершается революци­онными рабочими за рубежом, есть изумительнейший материал для самой замечательной личной и в то же время политической лири­ки. Разве не подлинно лирические строки Маяковского в его поэме «Ленин», разве не подлинная лирика в «Гренаде» Светлова?

Социальная лирика и лирическая публицистика в советской поэзии явились примером для мировой революционной поэзии... Недаром многие иностранные революционные писатели отмечали огромное влияние школы Маяковского».

Вопрос о поэтических традициях Маяковского связывался с вопросом о новом типе поэта, для которого творчество — это одно из действенных средств участия в революционной борьбе и сози­дательном творчестве народа, строящего социализм.

«Участие в бою, участие в этой каждодневной схватке, стычке, в каждодневной, повседневной работе диктовалось... страной, — го­ворил Н. Асеев. — Если ты поэт, если ты участник своей эпохи, то в этом волнении, которое сотрясает весь огромный океан страны, ты обязан принять участие, не отсиживаясь под перевернутой лод­кой своего вдохновения».

Именно с этих позиций многие участники съезда критиковали творчество Б. Пастернака, отмечая его чрезвычайную замкнутость и оторванность от революционной действительности.

Вместе с тем и на съезде, и в печати широко ставился вопрос о повышении поэтической культуры, о том, что развитие советской поэзии требует не только актуальности и жизненности тематики, но и смелых творческих исканий. Осваивая все богатства многонациональной классической поэзии, советские поэты должны искать новые формы для выражения нового содержания. «Мир изменился, вернее, мы изменили его, — говорил Н. Тихонов. — Если новый поэт не может видеть и отразить это изменение мира, он обречен на роль жалкого наблюдателя, а не участника событий. Если у него нет силы и горячности, то он только умножит кадры жалких ремесленников»

Вопросы поэтического мастерства вызвали горячие споры, порой разноречивые оценки отдельных произведений. Однако острота поэтических дискуссий показала, что при наличии многих спорных вопросов, связанных с конкретными оценками творчества отдель­ных поэтов, советские поэты едины в понимании основных задач литературы и высокой оценке той поэзии, которая кровно связана с жйзнью, с революцией, со строительством социализма. Эстетский отрыв формы от содержания и индивидуалистическое понимание поэзии как выражения только интимных эмоций, противопостав­ленных мысли и политике, были в корне чужды литературной об­щественности. Выступления поэтов показали, что, выдвигая тре­бования повышения мастерства, освоения классического наследства и смелых новаторских поисков, советские писатели сумели пра­вильно оценить достижения советской поэзии.

«Давайте не будем размагничивать молодое красногвардейское сердце нашей хорошей молодежи интимно-лирической водой, — призывал писателей Алексей Сурков. — Давайте не будем стес­няться, несмотря на возмущенное бормотанье снобов, простой и энергичной поступи походной песни, песни веселой и пафосной, мужественной и строгой.

Давайте не будем забывать, что не за горами то время, когда стихи со страниц толстых журналов должны будут переместиться на страницы фронтовых газет и дивизионных полевых многоти­ражек.

Будем держать лирический порох сухим!.