Новый этап в развитии советской литературы в творчестве А. М. Горького

Возвращение в СССР обогатило писателя новыми впечатле­ниями, участие в проведении важных государственных мероприя­тий (в частности, перестройки литературно-художественных орга­низаций) и руководство несколькими журналами и другими изданиями помогли ему включиться в повседневное строитель­ство новой, социалистической культуры.

В эти годы Горьким были созданы произведения, которые могут быть по праву отнесены к вершинам русской и мировой литературы. В 1930 г. закончена третья, а в 1931 г. начата чет­вертая часть «Жизни Клима Самгина». В 30-х годах Горький вернулся к драматургическому творчеству, написав пьесы «Егор Булычов и другие», «Достигаев и другие», второй вариант «Вассы Железновой». Ряд горьковских произведений этих лет был посвя­щен советской действительности: «Рассказы о героях», пьеса «Со­мов и другие» (опубликованная лишь после смерти писателя, в 1941 г.). К этому же периоду относятся очерки Горького о со­циалистическом строительстве и о жизни современного Запада, а также сотни пламенных, имевших огромный общественный резо­нанс литературно-критических и публицистических статей.

Последнее десятилетие жизни Горького — период расцвета его публицистической деятельности. Горьковская публицистика этих лет теснейшим образом связана своей проблематикой с ху­дожественным творчеством писателя. В публицистических статьях нашли место эпизоды мемуарного характера, воспроизводимые в образной форме, и яркие портретные зарисовки, соперничающие с горьковскими литературными портретами.

Замечателен язык этих статей. Вспомним хотя бы их крылатые афористические формулы, вошедшие наряду с афоризмами горь­ковских художественных произведений в речь миллионов: «Жизнь есть деяние», «Героическое дело требует героического слова» и т. п. Вошли в широкий обиход и такие горьковские опре­деления, как «мастера культуры», «механические граждане» и т. п. Некоторые краткие характеристики вырастали у Горького от статьи к статье в своеобразные, публицистически очерченные типы, которые дополнили галерею созданных писателем художе­ственных типов.

Исключительна сатирическая острота ряда публицистических статей Горького.

Некоторые его статьи 30-х годов явились памфлетами, раз­вивавшими традиции таких великих мастеров этого жанра, как Герцен и Щедрин, а также его собственных памфлетов дорево­люционной поры.

Известно, какой международный резонанс имел, например, памфлет Горького «С кем вы, «мастера культуры»?». Ряд важных тем современности, связанных с разоблачением фашизма и с борь­бой за мир, получил первоначальную творческую разработку именно в публицистике Горького.

Тематика статей Горького многообразна. Его публицистика является прежде всего гимном в честь новых людей, нового строя и его руководящей силы — Коммунистической партии.

«Мне скажут: «Это дифирамб!» — писал Горький в 1927 г. в статье, посвященной десятилетию Советского государства. — Да, дифирамб! Всю мою жизнь я видел настоящими героями только людей, которые любят и умеют работать, людей, которые ставят целью себе освобождение всех сил человека для творчества, для украшения нашей земли, для организации на ней форм жизни, до­стойных человека».

Воспевая героические деяния строителей социализма, Горький широко развернул тему «маленьких великих людей» — он проти­вопоставил скромный будничный героизм масс тому индиви­дуалистическому представлению о «героях», при котором герои­ческое оказывается враждебным массовому, «герой» — антиподом «толпы». Горький не раз возвращался к этой теме в своей публи­цистике, показывая, что новый строй, новые, социалистические отношения рождают новых героев и новых руководителей, в кото­рых концентрируется воля, мужество, ум многомиллионного советского народа. Горький писал: «Героем наших дней является че­ловек из «массы»... На массу, на воспитание в ней таких героев и должно быть обращено главное внимание» Г С исключитель­ной силой звучал голос Горького-публициста, когда он говорил о коллективном вожде советского народа — Коммунистической партии.

Но разработка вопросов, связанных с великой созидательной работой советского народа (развитие новых форм труда, преоб­разование природы, развертывание культурной революции и т. д.), составляла лишь одну сторону публицистики Горького. Другой ее стороной было страстное боевое наступление писателя на все то, что мешало росту нового в жизни, что стояло на пути свободолюбивых стремлений народов за рубежом. Часто в одних и тех же статьях Горького, как это было и в некоторых его худо­жественных произведениях, героический пафос по отношению к новому миру и его героям сочетался с гневом, с убийственной иронией по отношению к старому миру и его защитникам — «дифирамб» соединялся с памфлетом.

Современная тема, первоначально отображенная в публици­стике Горького и в его очерках, вошла вслед за тем и в его произведения других жанров. В 1930—1931 гг. создан цикл «Рас­сказы о героях». У Горького были до этого рассказы со сходными заглавиями: «Герой», «Рассказ о герое» и др., однако заглавия эти имели иронический характер, ибо речь шла о мнимых героях, оказавшихся на поверку пустышками, ничтожествами. В цикле «Рассказы о героях» автор противопоставил «учению» о «героях и толпе» образы героев из толпы — выразителей массового героиз­ма советского народа.

Горький обратился в своем цикле и к эпизодам гражданской войны, и к эпизодам классовой борьбы последующих лет. При атом он прибегнул к своеобразному приему, позволившему с боль­шой глубиной раскрыть взятую тему: в одном из рассказов он показал факты массового героизма через восприятие самих его но­сителей, в другом — через восприятие интеллигента, преодолеваю­щего (под влиянием этих фактов) свои колебания, в третьем — через восприятие убежденного собственника, относящегося с ост­рой неприязнью к героям новой жизни.

В 30-х годах пережила как бы второе свое рождение драматур­гия Горького. Это выразилось не только в появлении новых пьес, но и в том, что его драматургия прочно заняла ведущее место в репертуаре советских театров. Такие замечательные спектакли, как постановка пьесы «Егор Булычов и другие» в театре имени Вах­тангова с Щукиным в заглавной роли; новое сценическое прочте­ние некоторых старых пьес Горького, например «Врагов» в Худо­жественном театре при участии Качалова, Книппер-Чеховой, Хме­лева, Тарханова, Тарасовой и других; бурные дискуссии вокруг горьковских пьес и спектаклей, развернувшиеся в 30-х годах на различных творческих конференциях и в печати, — все это имело большое значение для идейного и художественного роста совет­ского искусства.

Характерно, что новый этап своей драматургической работы Горький начал с создания произведения на современную, остро актуальную тему — пьесы «Сомов и другие», сила которой в ее международной антифашистской направленности. Главная ее тема — тема идейного, духовного банкротства буржуазии и бур­жуазной идеологии перед лицом великих побед социализма. Глав­ный вывод — буржуазия не способна противопоставить побеждаю­щим коммунистическим идеям иные «идеи», кроме пресловутого «учения» о героях и толпе, не способна противопоставить строи­телям нового мира иных «идеологов» и «героев», кроме политиче­ских авантюристов фашистского толка. Сомов воображает себя «идеологом» и «вождем». «Рабочие захватили власть, но — они не умеют хозяйничать», — говорит он своей жене в кульминационной сцене пьесы; «Власть — не по силам слесарям, малярам, ткачам, ее должны взять ученые, инженеры. Жизнь требует не маляров, а — героев... Я — это я! Я — человек, уверенный в своей силе, в своем назначении. Я — из племени ч победителей...» Но Сомов оказы­вается не «героем» и «победителем», а жалким авантюристом,

проигравшимся игроком. Разоблаченный, он не находит в себе сил даже на то, чтобы предстать перед судом народа: он пытается кон­чить жизнь самоубийством.

В 1931 г. в очерке «Иван Вольнов» Горький заклеймил про­званного «Наполеончиком» Чернова — одного из эсеровских гла­варей, пропагандировавшего теорию «героев» и «толпы». Сомов тоже пытается играть роль подобного «Наполеончика» и так же по­зорно проваливается.

Обанкротившемуся Сомову и ему подобным противостоят в пьесе коммунисты Терентьев и Дроздов, вожаки масс, не утратив­шие теснейшей связи с ними, и такие строители социализма, как старый рабочий Крыжов, выражающий глубочайшее презрение к буржуазно-индивидуалистическому представлению о героизме. Ду­ховному краху Сомова и ему подобных в пьесе противопоставлен рост сил социализма, духовный подъем народных масс. Однако изображение этого процесса не удовлетворило Горького, и он от­ложил пьесу в сторону, не опубликовав ее.

Горький был уже захвачен тогда широким творческим замыс­лом: показать банкротство буржуазии и буржуазного миросозер­цания в целой серии пьес, которые отразили бы период от кануна Октябрьской революции до событий современности. Еще до окон­чания пьесы «Сомов и другие» он в начале 1931 г. приступил к работе над первой пьесой задуманного цикла; она называлась в рукописи «Накануне», а в печатной редакции получила название «Егор Булычов и другие» (закончена летом 1931 г., впервые опуб­ликована в 1932 г.).

В центре этой пьесы — капиталист, стоящий, по выражению Горького, «боком» к своему классу и имеющий многочисленных предшественников в горьковском творчестве в лице Гордеевых, Кожемякиных, Зыковых, Быковых (рассказ «Анекдот»), Букеевых (наброски к неосуществленной пьесе). Егор Булычов поставлен перед лицом начавшегося кризиса капиталистической системы в канун социалистического переворота: действие протекает в конце 1916 — начале 1917 г. и завершается событиями Февральской ре­волюции.

Основой основ миросозерцания Булычова было убеждение, что жизнь — «кулачный бой», что «все друг друга обижают, иначе нельзя», что «каждый сам собой держится... своей силой», что сильный всегда господствует над слабым, а слабый подчиняется сильному и что этот порядок установлен навеки. Нетрудно уви­деть, что такое представление о жизни является выражением волчьего закона капитализма. В этот «закон» и поверил Булычов в юности, когда решил с волками жить и по-волчьи выть. Он уверовал в принцип: человек прав, когда силен, когда богат, уве­ровал в справедливость этого «закона», в его незыблемую проч­ность. Но вот оказывается, что этот «закон» не только не вечен, но доживает последние дни, Тогда-то к Булычову и приходит по- пкмание того, что он жил «мимо настоящего дела», приходит то просветление, которое воспринимается окружающими его «нор­мальными» буржуа как «затемнение ума». Крах веры в «закон» капитализма, банкротство всего буржуазного миросозерцания под влиянием кризиса капиталистической системы и победоносного на­ступления революции — таков главный смысл переживаний и раз­думий центрального персонажа пьесы.

На первом плане в пьесе — столкновение Егора Булычова, «вы­ламывающегося» из обычного бытия своего класса, с теми, кто яростно защищает основы этого бытия, конфликт между челове­ком, теряющим веру в незыблемость капиталистических порядков, и людьми, стремящимися всеми силами и средствами спасти эту веру от разрушения, спасти самый капитализм. В статье, написан­ной в начале 1932 г., Горький указывал, что идеологические за­щитники капитализма «почти равномерно делятся на две группы: одна утешает, другая — пугает» Г Противники Булычова в пьесе подразделяются именно на такие две группы. В «утешающую» группу входят Павлин, Звонцов, в «пугающую» — Мелания с ее агентами, подобными пугливому «устрашителю» Пропотею. Про­тив Булычова выступают, таким образом, носители двух сил, при­званных привести человека к смирению перед буржуазным поряд­ком вещей, — силы лжи и силы страха.

В драматургии Горького коллизии индивидуально-семейного и внутриклассового порядка всегда обусловливались в конечном счете главными социально-политическими процессами, совершав­шимися в большом мире истории. В драматургии Горького совет­ской эпохи эта черта получила новое замечательное развитие. Все, что происходит в доме Булычова, пронизано мыслями и разгово­рами о войне и революции, предчувствиями великих исторических перемен. Наиболее близкие Булычову люди — его дочь Шура и любимая им женщина Глафира — находятся под влиянием револю­ционных идей, воспринятых ими от большевика Лаптева. Да и сам Булычов признается, что некоторые свои выводы он заимствовал у Лаптева. И вот оказывается, что даже в таком своем отражении революционные идеи обладают силой, которую нельзя преодолеть ни ложью, ни устрашением, — ничто не способно восстановить в сознании Булычова утраченной веры в законность и прочность капиталистического строя. Принять новый мир Булычов уже не способен — прозрение приходит к нему слишком поздно, но и вер­нуться к старому он уже не может и не хочет. Единственно, что ему остается, — выражать свою ненависть к тому классу, с кото­рым он связал когда-то судьбу, погубив свою жизнь. И он выра­жает эту ненависть со все возрастающей силой, срывая маски со своих собратьев по классу и издеваясь над их жалкими попытками «остановить солнце».

Во второй пьесе цикла — «Достигаев и другие» — главный кон­фликт эпохи, конфликт между силами революции и' защитниками капиталистического строя, выдвигается непосредственно на перед­ний план. В первой пьесе главный интерес сосредоточивался на попытке Булычова оттолкнуться от своего класса, от его филосо­фии и религии, от всех его «норм» и «догм». Во второй пьесе глав­ное внимание сосредоточивается на попытках Достигаева «пере­строиться» в связи с победой революции и «приспособиться» к новому миру, т. е. обмануть его и нанести ему удар.

Действие пьесы начинается с июльских дней 1917 года, когда возникают все более острые столкновения мобилизующейся реак­ции и растущих революционных сил. Пьеса открывается карти­ной растерянности и разброда в лагере защитников старого мира. Значение широкого обобщения приобретает финал первого акта — сцена прихода древней старухи-купчихи Чугуновой, взывающей к своим братьям по классу: «В колокола ударить надо. Крестный ход вокруг города надо... Все кричите... Всем миром надо кри­чать». Вся старая Россия взывает устами этой злобной старухи, но игуменья Мелания только и может ответить: «А где он — мир? Нет — мира». Самый хитрый из защитников старого мира — До­стигаев, капиталист, нажившийся на войне и заинтересованный в продолжении империалистических авантюр, — понимает, что старые средства борьбы с революцией уже бессильны остановить ее ход. Не помогут ни грубая сила, ни религия, ни демагогия местного Керенского — Звонцова, действующего по указке контрреволюци­онного лагеря. «Взглядов нет, взглядов», — делает вывод Дости­гаев. Во втором акте, где происходит прямое столкновение Дости­гаева с руководителем местной революционной организации — большевиком Рябининым, раскрывается истинный смысл достигаевских «взглядов». Именно в этой сцене, составляющей кульмина­цию пьесы, выясняется, что Достигаев вовсе не просто «приспо­собленец», каким он себя изображает, а воинствующий защитник старого мира. Его отнюдь не прельщает возможность «спастись» путем честной капитуляции. «Которые поумнее, спасутся, зна­чит...— рассуждает он после встречи с Рябининым. — Это все-таки утешение... для дураков!» И, признавая, что на открытое насилие в данный момент рассчитывать уже нельзя, что Рябининых уже «не схватишь», не уничтожишь — опоздали, Достигаев приходит к заключению: «Н-да. Не схватишь. А вот, если ножку им подста­вить на крутом-то пути... на неведомой дороге?»

Третий акт показывает Достигаева, действующего согласно но­вой, выработанной им тактике — тактике двурушничества и об­мана. Его разоблачение — примерТГамечательного художественного мастерства Горького, виртуозной работы над языком персонажа. В первом акте Достигаев увертывался от ответов при помощи встречных вопросов, прятался в «ерундовых словах» — прибаут­ках, поговорках и т. п., создавая вокруг себя густую словесную дымовую завесу. Во втором акте он впервые заговорил «своим языком», чтобы надеть на себя в третьем новую словесную маску. С каким цинизмом произносит он патетические фразы, должен­ствующие засвидетельствовать его народолюбие перед представи­телями новой власти, с каким пафосом «обличает» он Нестрашного и Губина в «преступлении перед народом»! Горький разоблачает не просто Достигаева, а «достигаевщину».

Во главе представителей нового мира в пьесе «Достигаев и другие» стоит революционер-подпольщик Рябинин, в образе ко­торого Горький воплотил характерные черты народного вожака- ленинца. У Рябинина железная воля сочетается с исключительной простотой и скромностью, свидетельствующими о неразрывной связи его с народными «низами». Горький показал Рябинина как пропагандиста и политического воспитателя. Донат, проявляющий нередко подлинно народную мудрость, но не обладающий полити­ческой твердостью, допускающий возможность «примирения» с эсе­рами, получает дружескую, но резкую отповедь со стороны Ряби­нина. Шура Булычова не может избавиться от анархических по­вадок— Рябинин учит ее «взнуздать волю», подчиниться револю­ционной дисциплине. Тятин, который любит Шуру, во многом противоположен ей по характеру: ему как раз недостает воли, и Рябинин помогает ему освободиться от интеллигентской мягкоте­лости, дряблости. Забитая, запуганная монастырская послушница Таисья обретает под влиянием Рябинина бесстрашие: в конце вто­рого акта она взбунтовалась против Мелании.

Горький рассказывает в своей пьесе о громадной работе Ком­мунистической партии в период между февралем и октябрем 1917 г., когда партия упорно и неустанно помогала широчайшим Массам освобождаться от всех и всяких иллюзий. Изображение этого процесса усиливается в пьесе Горького эпической фигурой Бородатого солдата, представителя многомиллионной массы, по­вернувшей по призыву партии штыки против «своих» капита­листов. Бородатый солдат заявляет Достигаеву: «Мы решили уговорить все народы: долой войну, братья-товарищи!» Так под­нимает Горький в своей пьесе благородную тему борьбы за мир. И так раскрывается здесь картина мощного подъема народных масс, прихода новых «хозяев жизни».

Необходимо подчеркнуть важную художественную особенность горьковской драматургии, связанную с изображением жизненных конфликтов и получившую наиболее полное развитие именно в советские годы. Горький изображает своих героев обычно в таких жизненных ситуациях, когда главным и решающим для них ста­новится идейное самоопределение: переоценка тех духовных цен­ностей, которыми прежде определялась вся их жизнь, или попытка мобилизации всех своих идеологических ресурсов. Этот своеобраз­ный угол зрения, присущий горьковской драматургии, проявился в полной мере в пьесе «Егор Булычов и другие». Здесь широко показана борьба за булычовское наследство, развернувшаяся ме­жду разными персонажами, но эта остро и напряженно начатая сюжетная линия затем как будто обрывается, не получая развязки в пьесе. Так же обстоит дело и с другой сюжетной линией, свя­занной с борьбой Булычова за жизнь: эта линия тоже кажется оборванной на полуслове. Эти особенности пьесы и породили вер­сию об отказе Горького от «острого сюжета» и «законченной ком­позиции», о его принципиальной установке на разрозненные «сце­ны» и т. п. Однако в пьесе есть и четкий, острый сюжет и удиви­тельно стройная композиция, но это — сюжет и композиция, на которых лежит печать общего своеобразия горьковской драматур­гии. Егор Булычов изображен в момент страстной и мучительной переоценки ценностей, когда главным для него становится вопрос об истинности основного закона буржуазного бытия — закона вза­имного пожирания и истребления людей, который казался прежде Булычову установленным навеки.

Нарастание в Булычове духовного кризиса, являющегося от­звуком великих исторических перемен, и составляет главное сквоз­ное действие пьесы, получающее последовательное и напряженное развитие. Подобный процесс, но связанный уже не с попыткой оттолкнуться от буржуазного класса, а с попыткой спасти его, не с самоотрицанием, а с самозащитой, определяет главный кон­фликт и в пьесе «Достигаев и другие» и в пьесе «Сомов и другие». Показательно, что в пьесе «Сомов и другие», где отображена оже­сточенная схватка двух враждебных лагерей и разоблачена жалкая попытка агента фашизма Сомова мобилизовать все «идеологиче­ские» ресурсы буржуазии, кульминационной сценой является сцена объяснения Сомова с женой, когда он, проверяя самого себя, рас­крывает свою «идейную» платформу. Внимание Горького к такого рода конфликтам определило многие особенности его драматурги­ческого мастерства, его стиля и языка. В частности, в несомненной связи с этим находится исключительная насыщенность языка его персонажей афоризмами: в них персонажи выражают свою под­линную или мнимую мудрость, свою идейную платформу, систему своих представлений о мире.

В 1935 г. Горький создал второй вариант пьесы «Васса Же­лезнова»— в сущности новое драматическое произведение, исполь­зующее из старого варианта только некоторые черты отдельных характеров, и то в совершенно преображенном виде. В первом варианте «Вассы Железновой», созданном в 1910 г., вся коллизия вращалась вокруг борьбы за железновское наследство. Сыновья умирающего купца Железнова и его брат-компаньон собирались взять свои доли из предприятия и «разбрестись розно», а Васса путем целого ряда преступлений спасала «старинное дело». Горь­кий показал при этом борьбу в Вассе разных враждебных друг другу начал: материнского, подлинно человеческого, заставляю­щего Вассу искренне страдать за свое потомство, и собственнического, стяжательского, превращающего мать во врага своих детей. I 1и этой внутренней борьбе, в которой побеждало собственническое начало, и было сосредоточено в. первом варианте пьесы главное нпнмание драматурга. Горький показал процесс распада буржуа- :шн, который получил выражение и в развале железновской семьи п в коллизии, разыгравшейся в душе Вассы.

Второй вариант пьесы создавался в другую эпоху, когда со­циализм одержал в нашей стране решающие победы. Горький по-новому подошел к теме обреченности капитализма, подняв ее до темы крушения, гибели капиталистической системы. Перераба­тывая пьесу, Горький увидел в Вассе воинствующую и по-своему еще сильную защитницу старого мира и показал, какова природа и каковы пределы силы Вассы, силы капиталистической системы. Из этого не следует, что Васса во втором варианте — цельная, мо­нолитная личность. Нет, она и здесь полна внутренней тревоги, противоречивых чувств, и здесь в ней гибнут богатые человеческие потенции, но все это носит уже совсем иной характер. История борьбы Вассы за спасение «дела» получила теперь новую сюжет­ную разработку и была сконцентрирована в первом акте — своеобраз­ном прологе пьесы. В двух остальных актах развертывается глав­ный конфликт пьесы, какого не было в первом ее варианте, — кон­фликт Вассы с революционеркой Рашелью. Борьба Вассы с Ра­шелью за внука, наследника всего «дела», становится борьбой за будущее буржуазного класса. Казалось бы, Рашель не опасна для Вассы, которая легко может бросить ее в тюрьму, — она так и сде­лала бы, не помешай ей внезапная смерть. Но тут-то и обнаружи­вается, что есть нечто такое, против чего Васса бессильна: она ни­чего не может противопоставить идеям Рашели, в которых звучит воля самой истории, ничего не может противопоставить ее муже­ству, вдохновляемому непоколебимой верой в будущее, — ничего, кроме крика злобы, кроме грубой силы. И в этом — поражение Вассы, ее полное банкротство. Васса хвастается своим здоровьем, но ее изнутри подтачивает жестокий недуг, обрекая на скоропо­стижную гибель. Эта смерть подчеркивает внутреннюю слабость Вассы: за ее самоуверенностью скрывается смутное ощущение близкого конца, которое Васса тщетно пытается заглушить. «Жи­вете вы автоматически, в плену хозяйств, подчиняясь силе вещей...» — говорит Вассе Рашель. Этот вывод помогает понять внутреннюю связь второго варианта пьесы с теми публицисти­ческими статьями Горького, в которых он писал о «волевом истощении» буржуазии, о «механичности» ее движения по пути к окончательному вырождению, о том, что капиталистический мир держится лишь «по инерции», опираясь на одну грубую силу.

Второй вариант «Вассы Железновой» наглядно показывает при сопоставлении с первым дальнейшее развитие метода социалисти­ческого реализма в горьковском творчестве советских лет.

Победа Октябрьской революции и успехи социалистического строительства позволили Горькому с новой глубиной показать ду­ховное, идейное, моральное банкротство буржуазного мира. Новая действительность углубила и эпический характер горьковского творчества, как это проявилось особенно явственно в романе «Жизнь Клима Самгина», где все переживания, душевные переломы и кризисы персонажей поставлены в связь с процессом историче­ского творчества народных масс, даны как положительная или от­рицательная реакция на поступательный ход революции. Изобра­жая крах и гибель капитализма, его системы идей, Горький все бо­лее увлекался творческими замыслами (оставшимися, к сожалению, неосуществленными), связанными с широким изображением социа­листической действительности.

В 1935 г. Горький начал работать над пьесой о деревне перио­да великого перелома; по-видимому, эта пьеса должна была явиться завершением его последнего драматического цикла. Не успел Горь­кий написать и задуманной им книги о советском командире, а так­же книги о новой женщине.

Появление в 30-х годах новых пьес Горького сыграло исключи­тельно большую роль в развитии советской драматургии: эти пье­сы подняли ее на новую идейную и художественную высоту. «Именно таким должно быть искусство, — о самом важном, сло­вами, идущими из мозга, — прямо и просто — без условности форм», — писал А. Толстой Горькому по поводу пьесы «Егор Булычов и другие».

Глубокое раскрытие душевного мира героев в новых пьесах Горького является средством освещения острейших политических тем: ведь именно в душевных сдвигах, переломах, подъемах, пере­живаемых персонажами, даны наиболее яркие отражения «геоло­гических» переворотов истории, острых жизненных конфликтов. «Мы живем в эпоху, глубоко, небывало, всесторонне драматиче­скую, — писал Горький в статье «О пьесах», — в эпоху напряжен­ного драматизма процессов разрушения и созидания». В одном из своих выступлений, относящихся к началу 30-х годов, Горький призывал драматургов как можно более резко «подчеркивать раз­норечие старого и нового». Эти советы Горького, а главное, его творческая практика 30-х годов указали путь дальнейшему раз­витию советской драматургии.

Через статьи Горького этих лет, через его выступления на различных собраниях и переписку с писателями красной нитью проходит мысль о том, что важнейшие художественные завоева­ния советской литературы связаны с признанием коммунизма «единственной боевой руководящей идеей в творчестве, в живо­писи словом». Поясняя эту мысль в заключительной речи на I съезде советских писателей, Горький говорил: «Я высоко ценю эту победу, ибо я, литератор, по себе знаю, как своевольны мысль м чувство литератора, который пытается найти свободу творче­ства вне строгих указаний истории, вне ее основной организую­щей идеи». Исходя из такого понимания партийности творчества, Горький говорил о высоте точки зрения, с которой писатель — представитель социалистического реализма — может и должен смо­треть на действительность, чтобы освещать настоящее светом будущего и показывать жизнь в ее революционном развитии. С гордостью и радостью он отмечал, что передовые советские пи­сатели отвергают и натуралистическое копание в отрицательных сторонах действительности, и «приукрашенное», обходящее дей­ствительные трудности изображение жизни. Отмечая расширение и углубление тематики советской литературы, богатство и много­образие ее форм, Горький гневно обличал тех «критиков», которые «по умственной слепоте и духовной малограмотности своей не мо­гут все еще понять, какое удивительное явление современная наша литература и как надобно любить и беречь нашего литератора...».

В последний год, в последние месяцы своей жизни Горький, несмотря на усиливающееся недомогание, был весь захвачен все­возможными замыслами и трудами, неустанным творчеством и борьбой. «...Я уже двигаюсь по земле осторожно, ибо не хочу, чтоб она поглотила дорогую мою плоть вместе с косточками, — поглотила прежде, чем я закончу многообразные дела мои, — писал Горький В. И. Немировичу-Данченко 1 января 1936 г. — И, бу­дучи хитрым стариком, я дела эти все увеличиваю, чтобы поми­рать — времени не было. Намерен жить еще лет двадцать. Или хотя бы три года. Ну — два!». Эта пора жизни Горького, когда он, борясь с болезнью, работал над последним томом «Жизни Клима Самгина» и писал десятки статей, была порой необыкно­венной творческой активности.

Велико международное значение тех публицистических статей Горького, в которых он выступал как страстный антифашистский трибун, как один из организаторов и вдохновителей движения борьбы за мир. Разработка этих тем в горьковской публицистике приобрела особенную остроту после прихода фашизма к власти в Германии, но эти темы затрагивались им еще в более ранних статьях. Отвечая в 1931 г. на вопрос журнала «Уп»: «Что можно сделать для избежания войны?» — Горький пи­сал: «То же самое, что сделано в Союзе Советов. Чтобы кончить с порочной действительностью, необходимо с чего-то начать. Ра­бочий класс начал совершенно правильно: установил в стране свою власть. Результаты его деятельности за тринадцать лет, возбу­ждая дикую ненависть мошенников всего мира, возбуждают и будут возбуждать активные симпатии рабочих масс всей земли и всех честных людей ее». Известно, что такой же ответ Горький дал и в художественной форме — в пьесах «Егор Булычов и дру­гие» и «Достигаев и другие».

К вопросу об опасности новой мировой войны Горький возвра­щался в своих статьях снова и снова.

Обращаясь к трудящимся Запада и предупреждая их о подго­товке новой мировой бойни, Горький писал в 1930 г. в статье «К рабочим и крестьянам»: «Хотите ли вы этого? Вы в силах не допустить войны. Вы и все люди, которые еще способны понять бессмысленность и преступность новой общеевропейской войны, можете ударить по рукам авантюристов. У вас для этого есть все средства». Разоблачение фашистской «идеологии» — расовой «фи­лософии», призывающей к порабощению и истреблению целых наций, «солдатских идей», оправдывающих войну как «гигиену мира», культа «героев» и «вождей» — бонапартиков фашистского толка — разоблачение всего этого стало одной из основных задач Горького-публициста и Горького-художника (пьеса «Сомов и дру­гие», образ империалиста Бердникова в IV томе «Жизни Клима Самгина» и др.). В одном из своих последних писем, в пись­ме к редактору «Правды» Л. 3. Мехлису от 23 мая 1936 г., А. М. Горький писал: «Разоблачение фашистских поджигате­лей,— мне нечего Вам об этом писать, — сейчас крайне важное дело».

Современный империализм обрел в лице великого пролетар­ского писателя одного из своих самых непримиримых врагов. Обращения Горького к трудовым массам и трудовой интеллиген­ции буржуазных государств, его послания международным анти­фашистским конгрессам, протесты против палаческой деятельности американских и иных рабовладельцев, приветствия узникам фа­шизма, в частности вождю германского рабочего класса Эрнсту Тельману, — все эти боевые выступления Горького получили ши­рокий отклик во всем мире как документы огромной мобилизую­щей силы.

18 июня 1936 г. весь советский народ и все передовое чело­вечество с глубоким прискорбием узнали о кончине величайшего писателя нашей эпохи.

«На знамени новой литературы — сердце Горького, и в этом сердце — мир для всего мира», — так писал уже в послевоенные годы известный индийский писатель Кришан Чандар о значении Горького для всего прогрессивного человечества.