Ноты глухого протеста против социалистического строительства

Но в художественной практике самого Замятина — от рассказа «Пещера» до фантастического романа «Мы» — полностью исчезает величие эпохи, и на первый план выступают уродливые мелочи быта, анекдотические случаи и ситуации, выхваченные из совре­менной жизни.

«Мы», — писал А. М. Горький в одном из своих писем 1929 г., — отчаянно плохо, совершенно не оплодотворенная вещь. Гнев ее холоден и сух, это — гнев старой девы».

Эта оценка Горького вытекала из другого, прямо противопо­ложного, горьковского понимания правды в искусстве, из стремле­ния не лакировать жизнь, а постичь ее действительную красоту, постичь «правду века».

«Не знаю (или — знаю), почему Вы не увидели октябрьского величия за октябрьскими гримасами, которых было очень мало — могло быть во много раз больше» — эти слова Блока, обращенные в 1917 г. к ненавистнице советского строя Зинаиде Гиппиус, можно с полным правом переадресовать Замятину.

Характерно, что одним из излюбленных приемов Замятина было обыгрывание и обессмысливание новых революционных имен и понятий (сравни, например, в рассказе «Икс» — игра словами «марфизм» и «марксизм» и т. д.). За этим, казалось бы, внешним приемом скрывалась насмешка над народными массами, которые, будто бы поверхностно усваивая революционную фразеологию, об­речены на вечную темноту и невежество.

Ноты глухого протеста против социалистического строитель­ства в деревне звучали в 20-х годах в творчестве Н. Клюева, в поэзии С. Клычкова, которую Горький в 1926 г. назвал «поэзией отмирающей многомиллионной России».

Традиции старой деревни — ее религиозность, суеверия, патри­архально-собственнический уклад — поэтизируются этими писате­лями. Социалистической идее уничтожения противоположности между городом и деревней противопоставляется реакционная мысль о неизменности мужицкой, кондовой Руси: «...Последний мужик свалится с земли, как с телеги, когда земля на другой бок повер­нется, а до той поры все может изгаснуть, а мужик как был му­жиком, так и будет...» (С. Клычков «Чертухинский балакирь»).

Религиозные, мистико-фантастические образы были формой, в которую выливались реакционные идеи этих певцов уходящей России.

Крайней противоречивостью отличалось творчество Бориса Пильняка. Приветствуя Октябрьскую революцию, он вместе с тем был далек от понимания ее социалистического содержания. Суть революции представлялась писателю как торжество бурной стихии. Лейтмотивом ряда его произведений становится образ метели. В форме гротеска показывал он обывателя, мещанина, живущего утробными интересами.

Пильняка привлекали люди «новой породы», сильные, волевые, «энегрично фукцирующие» большевики. «Эти вот, в кожаных куртках, каждый в стать, каждый красавец, каждый крепок и куд­ри кольцом под фуражкой на затылке, у каждого крепко обтянуты скулы, складки у губ, движения у каждого утюжны. Из русской корявой народности — отбор. В кожаных куртках — не подмочишь. Так вот знаем, так вот хотим, так вот поставили — и баста» («Го­лый год»).

Развенчивая патриархальщину, писатель в то же время зовет к возвращению к допетровским временам, когда торжествовало «истинно народное» начало, когда столицей был не призрачный, по­строенный на «гиблых берегах» Петербург, а подлинно националь­ный город Москва («Голый год», «Третья столица» и др.).

«Центром моего внимания, — писал в одной из автобиографи­ческих заметок Пильняк о своем раннем творчестве, — была не ре­волюция и не коммунистическая партия, но стык революции со всякими российскими кондовостями».

В дальнейшем творчестве Пильняка происходит скачок к вос­певанию машинной России, «строгой, как дизель». В романе «Ма­шины и волки» «российскую метелицу» побеждают машины, «гео­метрически правильные формы завода», «пролетарий, геометри­чески правильный и огромный, как формула».

«Незабываемый» 1919 год предстает в восприятии Пильняка как «голый год»: были «голод, смерть, ложь, жуть и ужас, — шел девятнадцатый год». «Люди, человеческие ноги, руки, головы, жи­воты, спины, человеческий навоз, — люди, обсыпанные вшами, как этими людьми теплушки».

С писателями, изображающими революцию в подобных крас­ках, активно спорил Серафимович, художник, который сразу после Октября постиг пафос революционного созидания. «Все видят, — писал он, — как солдаты торгуют спичками, переполняют трамваи, ломают вагоны, разбивают погреба... видят ошибки, падения и злоупотребления; и никто не видит колоссального, невидан­ного до того в мире созидания народной власти. Даже не в центре, не в Смольном, а по всему лицу земли русской, в каждом уголке ее».

Спорил с такими писателями и вернувшийся на Родину Алек­сей Толстой, который писал:

«Сокровищ Революции нельзя более разворовывать... Теплуш­ки, вши, самогон, судорожное курение папирос, бабы, матерщина и прочее, и прочее — все это было. Но это еще не Революция. Это явления на ее поверхности, как багровые пятна и вздутые жилы на лице разгневанного человека.

Было бы плохо для писателя, если бы он стал описывать только красные пятна и вздутые жилы и стал бы уверять, что это и есть вся сущность разгневанного человека. А между тем, — увы, — это очень часто делается».

И уже непосредственно с самим Пильняком, по собственному признанию, вступал в спор Ю. Либединский, создавая свою по­весть «Неделя». Либединский рассказывает о том внутреннем про­тесте, который вызвал у него рассказ Пильняка «При дверях», по­священный, примерно как «Неделя», жизни маленького уездного городка первых лет революции. «В рассказе, — пишет Либедин­ский, — изображено то, чего я не видел. Скверные вечеринки ком­мунистов с пьянством, с интеллигентским принципиальным и скуч­ным развратом, перемежающиеся глупым резонерством по поводу революции, ненужное философствование по поводу исторических судеб России и т. д. Тут же упоминаются советские люди, учре­ждения, но все это в какой-то неправильной, искаженной перспек­тиве. Но вещь Пильняка была для меня важна потому, что она привела все мои неопределенные мечтания к конкретности: «Вот какой ты видишь революцию, — мысленно говорил я Пильняку, — а она вот какая... Тебе уездный городишко в наши дни представ­ляется кошмарным свинством, и ты это свинство принимаешь как революцию, а он — этот уездный городишко — овеян ветрами клас­совой борьбы, овеян всей мировой революцией, он сейчас насквозь героичен — вот они — эти герои, люди современности».

Поверхностное отношение к революции, неумение понять ее на­стоящую правду приводило талантливого писателя М. Булгакова в те годы к обыгрыванию анекдотов из революционного быта (сборник «Дьяволиада»).

Н. Асеев, обозревая художественную прозу начала 20-х годов, писал: «Именно анекдотичность быта привлекает внимание и груп­пы молодых беллетристов, объединенных под именем «Серапионовых братьев».

Стилизует ли, упрощая ремизовский язык, М. Зощенко, пы­тается ли видоизменить фактуру повествования вставками прото­колов, выписками из блокнотов, вырезками из газет Ник. Ники­тин («Дэзи»), — везде оживляется это повествование лишь анекдо­том, подслушанным диалогом, смешным словосочетанием...»

Эти неудачные попытки «обновления стиля» были очень далеки от правдивого изображения жизненного колорита.