Незавершенный роман В. Шишкова «Емельян Пугачев»

Именно так подходит к изображению крестьянского восстания XVIII века выдающийся советский писатель В. Шишков в своем оставшемся незавершенным романе «Емельян Пугачев».

«Емельян Пугачев» — яркая эпопея о могучем стихийном на­родном движении. В романе, Опирающемся на серьезное изучение истории крестьянского восстания, с научной глубиной рас­крыта сила народного протеста, сила народного стремления к свободе и ограниченность этого движения, лишенного организован­ности и не имеющего отчетливой программы. Здесь жизнь всей на­ции, людей разных классов, званий, чинов и сословий: перед чи­тателем проходят казаки, крестьяне, работные мастера, духовен­ство, помещики, купцы, ремесленники, военачальники, солдаты, ученые, поэты, вельможи Екатерины II.

Пугачев нарисован как зоркий, способный, решительный вое­начальник, беспощадный к врагам, подлинный вождь крестьянской революции.

Сам Шишков указывал, что писатель должен осмысливать изу­чаемую эпоху «с вершин текущей современности». Этим принци­пом и руководствовался он при работе над романом. Крепостная эпоха, особенности феодально-крепостнического строя раскры­ваются и в тягостном положении народа, и в картинах городской и поместной действительности второй половины XVIII века, и в образах, связанных с развитием русской культуры (образ М. В. Ломоносова).

Созданию широкой эпической картины, верно воссоздающей атмосферу далекой исторической эпохи, способствует щедрое ис­пользование писателем подлинных документов, записей, показа­нии, мемуарного и эпистолярного материала, народных сказаний и песен о Пугачеве. Обилие фактического материала, придающего роману историческую достоверность, в некоторых главах (когда писатель, увлеченный богатством изученных фактов, не решается их отбросить, отобрав лишь наиболее существенные) приводит к хроникальности, в какой-то степени нарушающей целостную ткань повествования. Но в целом фактический материал подвергнут В. Шишковым глубокому художественному осмыслению. С боль­шим мастерством использует писатель неисчерпаемые богатства родного языка, включая в повествование и народные речевые обо­роты, и тщательно отобранные архаизмы, которые сочетаются со строго подчиненным задаче исторического повествования современ­ным литературным языком.

Безымянный

Значительным явлением была историческая трилогия Ольги Форш «Радищев» («Якобинский заквас», «Казанская помещица» и «Пагубная книга»), В эпиграфе к первой части «...человек без всякой власти, без всякой опоры дерзает вооружаться против об­щего порядка, против самодержавия, против Екатерины!» — сфор­мулирована основная идея книги, в которой мнимому «свободолю­бию» самодержицы, «казанской помещицы» Екатерины противопо­ставлен подлинный «якобинский заквас» Радищева, великого революционера XVIII века, пламенного защитника народных инте­ресов, человека энциклопедической образованности, страстного темперамента и огромной силы воли.

Трилогия Ольги Форш выходит далеко за рамки историко-био­графического романа. Писательница прослеживает не только ста­новление мировоззрения главного героя, превратившегося из ученика просветителей, последователя Руссо, в стойкого революцио­нера, предшественника русской революционной общественной мы­сли XIX века. Внимание Ольги Форш не в меньшей мере привле­кают судьбы национальной русской культуры. Многочисленные портреты современников — от Новикова до Потемкина, широкая картина эпохи, ее философских и политических течений — от ма­сонства до пугачевщины, атмосфера времени, сотканная из мель­чайших деталей быта и нравов, — все это придает роману не толь­ко познавательную ценность, но и большую художественную убе­дительность. Образ Радищева и великий его подвиг — создание «пагубной книги», знаменитого «Путешествия из Петербурга в Москву» — наполнены глубоким идейным содержанием. По вер­ному замечанию одного из исследователей творчества Ольги Форш, Радищев «выступает в романе не только как философ и пуб­лицист, стоявший на уровне материалистической теории XVIII ве­ка, но как мыслитель, который превзошел теорию о естественном праве и общественном договоре... сформулировал свой собственный идеал будущего государственного устройства Родины. И хотя писательница не раскрыла восходящие к Ломоносову истоки мате­риалистических воззрений Радищева, ею понята и изображена с большой достоверностью и полнотой сущность его философских и политических революционных взглядов в их эволюции.

Поставив в центре своего романа личность крупного мыслителя, О. Форш, естественно, должна была решить одну из труднейших для романиста задач: органически включить идейные споры, фило­софские размышления, характеристику идеологической жизни в динамически развивающийся сюжет, который не исчерпывался к тому же биографией Радищева, а охватывал множество персона­жей. Писательнице, и в более ранних своих романах проявившей незаурядное мастерство построения сюжета, сочетающего судьбы подлинных исторических лиц с судьбами вымышленных героев, удалось в трилогии о Радищеве блестяще разрешить эту трудную задачу. Острые сюжетные ходы, связанные с похождениями вто­ростепенных персонажей, как маркиз де Муши или крепостной Вла­сий Середович, в конце концов бегущий к Пугачеву, придают три­логии динамику, которой не содержит, разумеется, жизнь фило­софа и литератора; но «все хитросплетения в судьбах ее героев не только объяснимы исторически, но всегда подчинены большой ис­торической идее».

Написанная блестящим, тонко отшлифованным языком, трило­гия вбирает в себя мастерски воссозданный стиль различных слоев общества: при характеристике придворной аристократии и дворян­ства автор сатирическй использует смешение «французского с ни­жегородским»; при повествовании о Пугачеве, и особенно о его тра­гической гибели, ее речь насыщена ритмами и интонациями народ­ной речи. Передавая мысли и речь своего главного героя, писа­тельница умело сочетает величавость интонаций с пылким темпера­ментом, книжную лексику с живым, разговорным языком. При этом, как и при изображении народа, и в особенности Пугачева, авторская речь почти сливается с речью героев, создавая очень эмоциональное и вместе с тем строгое повествование.

Культурная революция, совершавшаяся в Советской стране, с особой остротой выдвинула перед писателями тему культурного наследства, задачу изображения жизни и деятельности великих представителей передовой русской культуры прошлого и прежде всего такого огромного ее явления, как Пушкин. Время Пуш­кина и декабристов было утром освободительного движения Рос­сии, эпохой борьбы за развитие русской самобытной националь­ной культуры. Многие писатели (С. Сергеев-Ценский, В. Вере­саев, И. Новиков и другие) обращаются к образу гениального поэта.

Широко был задуман Ю. Тыняновым роман «Пушкин», нача­тый в 1935 г. В романе дан широкий общественно-политический и культурный фон эпохи, тщательно обрисована литературная и бы­товая среда, в которой вырастал гений Пушкина. В центре трех за­конченных автором частей романа детство и юность поэта. В книге мастерски воспроизведена многосторонняя галерея родных и близ­ких Пушкина, его старших литературных современников — Н. М. Карамзина, В. А. Жуковского, В. Л. Пушкина. Смерть Ю. Тыня­нова (1943) прервала его работу над этим большим и значитель­ным произведением.

Борьба советского народа за укрепление социалистического го­сударства и его обороноспособности определяет возросший в конце 30-х годов интерес нашей литературы к героическим страницам борьбы русского народа за свою национальную независимость. Этой теме, с большой силой прозвучавшей в романе «Петр I», по­священ вышедший в 1939 г. роман В. Костылева «Козьма Минин», повествующий о борьбе русского народа с польской интервенцией в начале XVII века.

В романе «Батый» В. Яна выразительно обрисована борьба русского народа против монголо-татарского нашествия и создан запоминающийся образ народного героя-богатыря рязанца Евпатия Коловрата.

Борьба с татарским игом, возвышение Москвы и постепенное собирание ею сил Руси, начало возрождения русской культуры отображены в романе С. Бородина «Дмитрий Донской»,

Историческая деятельность Дмитрия Донского, Ивана Г роз­ного и Петра I, создание и укрепление русского национального государства, Отечественная война 1812 года, русская воинская слава, проникновение русских людей-«землепроходцев» в Сибирь, воссоединение Украины с Россией — все это стало темами совет­ского исторического романа.

К середине, а в особенности к концу 30-х годов, когда усиление фашизма и обострение международной обстановки все сильнее и сильнее напоминало о растущей военной опасности, в советской ис­торической беллетристике постепенно занимает видное место воен­но-историческая тема. Замечательный почин в этом направлении был сделан талантливой книгой «Цусима» (1930—1935) А. Новикова-Прибоя.

В основу этого художественно-документального произведения легли личные воспоминания и дневники писателя, участника Цу­симского боя. Но «Цусима» — не автобиографические записи и не мемуары. В книге художественно обобщена глубоко драматическая история русского флота, гибель которого раскрыла преступность и антинародность царского режима, трусость и бездарность царских генералов и одновременно замечательный героизм матросов, муже­ство русского народа.

Изображенные в книге события (поход Балтийской эскадры и Цусимское сражение) даны автором в тесной связи с внутренней социальной обстановкой в России накануне 1905 года. Отношения во флоте — это одно из выражений классовых отношений в стране. Идейный замысел произведения подчеркнут эпиграфом ко второй части «Цусимы», взятым из статьи В. И. Ленина «Разгром»: «Пе­ред нами не только военное поражение, а полный военный крах самодержавия»

Русско-японская война характеризуется в романе как совершен­но чуждая массам антинародная война, навязанная России бояв­шимся революции царизмом, его захватнической политикой, а так­же империалистической Японией; вместе с тем сквозь мрачные и тягостные настроения обреченных на гибель тысяч людей проби­вается сознание революционной перспективы.

Достоинством книги Новикова-Прибоя является ее идейно-по­литическая заостренность, боевая целеустремленность. Пишет ли автор о сановном адмиральском Петербурге, вспоминает ли о своей деревенской жизни и первых днях матросской службы — всюду он отмечает проявление классовых противоречий, классовой борьбы. Роман проникнут ненавистью к господствующим классам и горя­чим сочувствием к простым людям, чувством глубокой скорби о на­прасно погибших в Цусимском проливе русских людях.

Безымянный2

Ясно ощутим в романе рост классового и политического созна­ния матросов под влиянием событий и большевистской пропаганды: от наивного деревенского страха перед царем они поднима­ются до глубокого осознания реакционной сущности самодер­жавия.

Более поздний этап истории русского флота послужил материа­лом для романа Л. Соболева «Капитальный ремонт» (1933), кото­рый, не будучи в строгом смысле слова историческим романом, вос­создает жизнь русских моряков накануне революции и социаль­ные противоречия, проявившиеся во флоте.

«Я пишу флот и даже более узко: я пишу командные кадры двух флотов — офицеров и красных командиров», — так сформули­ровал писатель замысел своего романа, задуманного как большая эпопея. В вышедшем в 1933 г. первом (и пока единственном) томе «Капитального ремонта» действие ограничено рамками 1914— 1918 гг. Пафос этой книги — разоблачение бесчеловечности всей си­стемы царского флота с его узкой привилегированной кастой офи­церов, считавших военную службу средством к быстрой карьере. Отношение к воинскому долгу таких людей с грустной иронией передает один из героев романа: «Когда-нибудь надо же положить свой живот на алтарь отечества, уплату царю-батюшке за все-то вкусное, что в этот живот попало на его денежки!..» Изображая тяжелую судьбу бесправной матросской массы, автор подчеркивает, что военная служба придает классовым противоречиям особенную непримиримость и остроту, выковывая из среды моряков стойких и мужественных революционеров, сыгравших активную роль в Ок­тябрьской революции и гражданской войне.

Писатель еще не завершил работу над романом, в котором он предполагал охватить и формирование новых, революционных командных кадров. Но первый том, являясь произведением в из­вестной мере целостным по своей идейной и художественной выра­зительности, стал одним из заметных явлений советской литера­туры 30-х годов.

Понимая, что причиной военных поражений в прошлом была антинародная сущность военной машины царизма, советские писа­тели во многих книгах противопоставляли этой машине патрио­тизм народных масс, поднимавшихся на защиту своей родины в годину опасности, героизм русских солдат и военный гений про­славленных русских полководцев.