Наступательная сила революционных масс после съезда партии

Но, может быть, нигде так не сталкивались различные идей­но-эстетические позиции писателей, как в непосредственном отра­жении нэповской действительности.

В. И. Ленин, выдвигая практические задачи борьбы на данном этапе, призывая коммунистов «учиться торговать», одновременно подвергал беспощадному осмеянию того купца-нэпмана, который почувствовал крепкую, устойчивую почву под ногами и который «обнаруживает гораздо больше шуму, чем это соответствует его экономической силе».

Ленинские мысли, суть нэповской политики, необходимость вре­менного отступления для подготовки дальнейшего наступления с присущей ему политической зоркостью угадал Маяковский, не­смотря на всю свою неуемную ненависть к мещанину-буржуа («Я жирных с детства привык ненавидеть»):

  • Пусть от мыслей торгашских морщины — ров.
  • В мозг вбирай купцовский опыт!
  • Мы еще услышим по странам миров революции радостный топот.

О         наступательной силе революционных масс писал Д. Бедный в «Главной улице» вскоре после XI съезда партии. Уверенностью в силах советского народа были проникнуты и стихи комсомоль­ского поэта А. Безыменского, не сомневавшегося в краткости и эфемерности нэпманского «благополучия».

В романе «Цемент» Ф. Гладков разоблачал колеблющихся, идейно неустойчивых, растерявшихся в период нэпа интеллигентов, противопоставляя им образы рабочих, самоотверженно сражав­шихся на мирном фронте.

Но некоторых советских писателей, плохо знавших жизнь, да­леких от понимания всей сложности путей социалистической рево­люции уверовавший в свою силу нэпман приводил в состояние полной растерянности, трепетного страха. Поэты «Кузницы», вос­певавшие в свое время мировую революцию в космических мас­штабах, теперь оплакивали будто бы потерянные революционные завоевания («А рабочих поэтов распяли на фонарных столбах!»).

О таких растерявшихся поэтах говорил В. И. Ленин на XI съезде партии: «Самая опасная штука при отступлении — это па­ника. Ежели вся армия (тут я говорю в переносном смысле) отступает, тут такого настроения, которое бывает, когда все идут впе­ред, быть не может. Тут уже на каждом шагу вы встретите настроение, до известной степени подавленное. У нас даже поэты были, которые писали, что вот, мол, и голод и холод в Москве, «тогда как раньше было чисто, красиво, теперь — торговля, спекуляция». У нас есть целый ряд таких поэтических произведений».

Эти настроения на время заразили и таких преданных рево­люции поэтов, как Н. Асеев, М. Светлов. Эдуард Багрицкий — этот поэт-романтик, поэт героической революционной эпохи, скорбит об исчезновении романтики в дни, как ему казалось, торжества «хозяев еды», погруженных в «оголтелую жратву».

Своеобразным откликом на нэп явилось более позднее произве­дение К. Федина «Трансвааль» (1926), в котором гиперболизи­рованная сила кулака Сваакера предстает как сила непобедимая.

Преувеличил силу мещанской стихии в нэповские годы и Алек­сей Толстой. Вернувшись из эмиграции, где он столкнулся лицом к лицу с мещанством капиталистического Запада, писатель осо­бенно остро реагирует на всякое порождение этого мира, которое предстало ему в лице удовлетворенного собой нэповского обыва­теля. Толстой в «Голубых городах», в «Гадюке», «Завещании Афа­насия Ивановича», в «Василии Сучкове» и в других рассказах 20-х годов несколько нарушил правду жизни, сместив реальные планы действительности, преувеличив роль и силу мещанина. Но сквозь зарисованные им «пустыри» уездных городишек, в которых этот мещанин-обыватель продолжал спокойно «лузгать семечки», он разглядел «голубые города» будущего, он воспел мечты и на­дежды своих, пусть еще фантастов, смешных чудаков, но мечты, которым вскоре предстояло претвориться в реальную действитель­ность.

Изображение скучных послевоенных будней, картины унылых «бумажных канцелярий» с однотонным треском ундервудов дава­лись нередко в обязательном противопоставлении поэтической ге­роике гражданской войны. Это противопоставление было тоже сво­его рода результатом непонимания героизма мирного времени, а главное, своеобразной реакцией на нэп. Подобным настроениям от­дал дань и Алексей Толстой в названных повестях и рассказах, и Б. Лавренев в некоторых из своих произведений того времени, в частности в наиболее популярной повести «Ветер» (1924), и В. Ка­таев в рассказах «Фантомы», «Зимой» (1922—1923), и Леонид Леонов в романе «Вор» (1925—1926).

Герой романа Леонова — Дмитрий Векшин. Лихой кавалерист, отважно сражавшийся на фронтах гражданской войны, не нашед­ший себе места в годы нэпа и постепенно докатившийся до воров­ской «деятельности», превращается в отщепенца общества. В конце книги мы видим его возродившимся к новой жизни. Читатель не верит в это внезапное перерождение леоновского героя. Художест­венно убедительнее в романе показано другое: мещанство, выпира­ющее повсюду, то ли в образе нэпманов, то ли в образе «бывших людей», уголовников.

В изображении всесильного кулака у Федина и далеко раски­нувшего свои щупальца мещанина у Леонова есть общие черты. Они связаны с антиисторическим мышлением обоих художников в эти годы, от которого в дальнейшем, в 30-х годах, и у автора «Соти» и у автора «Похищения Европы» не останется и следа.

Такова была самая различная реакция на нэп, начиная от сме­новеховцев, видевших в нэпе залог перерождения революционной России, и кончая писателями, органически связавшими свою твор­ческую биографию с социалистической революцией.

Огромная ответственность лежала на советских писателях в их борьбе с литературой, лишенной исторической перспективы и по­тому объективна тянувшей назад.

Сложность задачи заключалась и в том, чтобы вытеснить буль­варную литературу, отвечающую низменным мещанским вкусам, которая в годы нэпа стала наводнять книжный рынок. Здесь было немало и переводного чтива. «...Никогда, может быть, на нашем рынке не скучивалось столько переводной беллетристики, — писал в это время А. В. Луначарский. — Беда, однако, заключается в том, что переводят все без разбору и переводят очень плохо... К евро­пейской книге относятся прежде всего как к чтиву».

Романы П. Бенуа, К. Фаррера, «Тарзан» Э. Берроуза и другие привлекали мещанского читателя дешевой экзотикой, эротическими сюжетами, пустой занимательностью.

Советские писатели справились и с этой трудной задачей, вы­теснив эту книжную макулатуру путем создания полноценных ху­дожественных произведений.