Лучшие произведения советской литературы 20-х годов

Лучшие произведения советской литературы 20-х годов при всей неоднородности их проблематики, сюжетов, стилевом много­образии связывала общая идея, идея обогащения человека в рево­люции, как бы заново рождающегося, со всей щедростью раскры­вающего заложенные в нем дарования, творческую инициативу, энергию, душевные силы.

Под влиянием революции расправляет свои крылья народный самородок, выходец из крестьян Василий Чапаев. Сын вековеч­ного батрака Кожух становится военачальником, опытным страте­гом, талантливым организатором. Шахтер Морозна, унаследовав­ший от уходящего мира его тяжелые пороки, обретает в револю­ционной борьбе ту силу, которая помогает ему подняться на высо­ту подлинного героизма. Черты нового героя как бы сосредоточи­вает в себе Глеб Чумалов, заражающий своей творческой волей даже самых отсталых скептиков и недоверчивых ворчунов, «цемен­тирующий» своей энергией весь коллектив, который общими силами возрождает заглохший во время войны завод. Виринея, на­шедшая в революции, в борьбе применение своей бесплодно растрачиваемой энергии; Мишка Додонов, своим детским чуть­ем дошедший до понимания силы коллектива, — все это люди из того же славного поколения, поднятого революцией к новой жизни.

Но значение зажигательной силы революции, обновляющей че­ловека, не сразу стало доступно всем советским писателям. В 20-х годах, когда среди интеллигенции, в том числе части писательской интеллигенции, еще не были до конца изжиты буржуазно-индиви­дуалистические настроения и предрассудки, пролетарский коллек­тив иногда представлялся каким-то препятствием на пути свобод­ного, творческого развития личности. Революция, казалось таким литераторам, попирала те гуманистические нормы, общепризнан­ные нормы морали, которые были выношены веками. На этой почве в литературе 20-х годов возникала специфическая именно для этого переходного периода тема, связанная с поисками интеллиген­том своего места в современной действительности, с стремлением осознать свою роль в происходящей борьбе за социализм. При этом в ряде произведений, например Вересаева, Федина, Малыш- кина, иной раз позиция основного героя-интеллигента сливалась с позицией самого автора, мучительно ищущего ответа на тревож­ные сомнения и колебания.

Эта сосредоточенность в своем, узко личном мирке невольно заслоняла гораздо более значительные и важные процессы самой жизни. Авторское самораскрытие, стремление к своеобразному самоутверждению в революции, выяснение своей взаимосвязи с коллективом выступали на передний план.

Так, в своего рода авторскую исповедь превращались произве­дения об интеллигенции, созданные М. Шагинян, В. Вересаевым, В. Кавериным, в меньшей степени К. Фединым и только отчасти А. Толстым, автором романа «Сестры» (первого варианта, напи­санного в 1919—1921 гг. в эмиграции).

Сосредоточивая все внимание на переживаниях, думах, колеба­ниях, внутренних шатаниях интеллигенции, некоторые писатели невольно переоценивали ее значение в общественном развитии, не могли верно показать решающую роль народных масс в творчестве истории.

В ряде произведений об интеллигенции сюжет связывается с переходом города или какого-нибудь населенного пункта из рук в руки, от красных к белым или наоборот. Герои, а с ними и автор сравнивают, сопоставляют две противоположные, враждебные друг другу системы, два антагонистических социальных строя и ре­шают, с кем идти, «в каком бороться стане». Так задуманы произ­ведения М. Шагинян «Перемена», «Приключение дамы из обще­ства», В. Вересаева «В тупике» (1920—1923).

Отсюда и рождалось, по удачному выражению М. Шагинян, «не «историческое» (с перспективой), а чисто локальное, местное запечатление пережитого».

В какой-то мере ответом на собственные сомнения, внутреннюю неуверенность был роман В. Вересаева с очень выразительным за­главием — «В тупике».

В. Вересаев — один из писателей, которые начали свой твор­ческий путь задолго до революции и сразу же после Октября пе­решли на сторону Советской власти и отдали все свои силы, всю свою творческую энергию освобожденному народу. Горький всегда ценил Вересаева как честного, принципиального писателя, глубоко искреннего в своем демократизме. 3 июня 1925 г. он писал Вере­саеву: «...Я всегда чувствовал в лице Вашем сопутника, коего при­вык уважать и за твердость шага, и за неуклонность со своей тропы».

Раздумьям над судьбами интеллигенции, над ее отношением к народу, к революции посвящено почти все дореволюционное твор­чество Вересаева. Все эти вопросы, но только на новом историче­ском этапе, снова встали перед писателем в его первом послеок­тябрьском романе «В тупике».

Действие романа происходит в Крыму во время гражданской войны, когда власть на юге страны переходила из рук в руки. В романе широко представлены самые различные слои интелли­генции. Среди них и революционеры-большевики, и махровые бе­логвардейцы, и приспособляющиеся к любому режиму бесприн­ципные обыватели, и мечущиеся между двумя лагерями в поисках несуществующего третьего пути колеблющиеся интеллигенты. Ве­ресаев показывает, как под влиянием революции раскалывались интеллигентские семьи. Такова семья врача Ивана Ильича Сартанова, укрывающаяся от революционных событий в белогвардей­ском Крыму. Типичный представитель старой интеллигенции, по- своему честный, не способный на компромиссы, Иван Ильич далек от понимания истинного смысла революции, которая, с его точки зрения, несет гибель культуры, разрушение незыблемых для него моральных устоев. Он выгоняет из дома своего племянника-большевика, порывает со своей дочерью-коммунисткой Верой. Наибо­лее развернуто дан в романе образ Кати, младшей дочери Сартанова. В ее лице автор показал тип русской интеллигентки - «правдо-искательницы», которой глубоко чужды и отвратительны белые, продающие Россию, занимающиеся грабежом и издевательством над мирными гражданами; но, с другой стороны, ей, воспитанной' в буржуазно-интеллигентской среде, непонятна новая правда, правда коммунизма. Несмотря на то, что Катя идет работать с большевиками, она полна сомнений и колебаний. Образ Кати во многом предварил образ будущих героинь трилогии А. Толстого «Хождение по мукам». Но то, что значительно позже сумел сде­лать А. Толстой, — показать, как его героини, честные патриотки, «сестры», стали сознательными советскими гражданами, — этого еще «не договорил» в самом начале 20-х годов В. Вересаев. Катя в романе остается на распутье. Показательна концовка романа: в неизвестном направлении, «неизвестно куда», ни с кем не простившись после смерти отца, уезжает Катя из поселка, вновь занятого белыми.

И концовка романа, и заглавие («В тупике»), и эпиграф к нему (строки из «Ада» Данте об ангелах, которые «остались сами по себе... Небо их отринуло, и ад не принял серный»), и та авторская симпатия, которой овеян образ Кати, — все это говорит об известной двойственности позиции самого Вересаева по отноше­нию к колебаниям буржуазной интеллигенции. Роль народа в ис­торическом процессе для писателя остается еще неясной. Главным и решающим в истории представляется ему вопрос о роли интел­лигенции в революции, о ее месте, о ее судьбе.

Среди произведений на эту тему значительно более широким тематическим и идейным диапазоном отличается роман К. Федина «Города и годы» (1924), получивший очень большой резонанс среди современных читателей. Роман охватывает предвоенные годы, империалистическую войну, первые годы революции. Действие его развертывается и в провинциальных немецких городах, и в рево­люционном Петрограде, где в суровой борьбе завоевывалось право на новую, счастливую жизнь, и в красной Москве, и в далеком, заброшенном городе Семидоле.

В центре романа — судьба интеллигента Андрея Старцова, не нашедшего, как и героиня романа Вересаева, выхода из своего «ту­пика», «человека, с тоской ждавшего, чтобы жизнь приняла его». Трагедия Старцова — это трагедия индивидуалиста, безвольного, пассивного человека, мечущегося в поисках своего места в револю­ции. Отвлеченная мораль, идеи ложного буржуазного гуманизма, непонимание революционного долга привели в конце концов Стар­цова к предательству, к преступлению. Он спасает активного врага революции маркграфа Мюлен-Шенау из-за неправильно понятого чувства чести, руководствуясь абстрактной моралью.

«Он не мог, — пишет Федин в комментарии к своему рома­ну, — подчинить личную жизнь суровым, но и великим задачам времени, и это ему отомстилось. Слабость привела его к преступ­лению. Гибель его была судом над ним».

Безымянный

Значительно резче и определеннее, по сравнению с Вересаевым, разоблачает Федин иллюзии пассивного, внутренне раздвоенного интеллигента. Он осуждает своего героя, не нашедшего места в жизни, ставшего жертвой идеалистического сознания. Но, порицая Андрея Старцова, не выдержавшего испытания революционной борьбы, писатель не мог отрешиться от чувства жалости к своему герою. Он хочет вызвать симпатии к нему, как бы просит снисхо­ждения к его слабости. В этом оправдании прекраснодушия, в нот­ках обреченности при обрисовке судеб интеллигенции в револю­ционную эпоху, которые звучат в лирических отступлениях, сказа­лось еще не до конца ясное понимание Фединым в те годы вели­кого гуманистического смысла нашей революции.

Показывая несостоятельность Старцова, писатель утверждает правоту коммуниста Курта Вана, казнившего своего друга за нару­шение революционного долга, за антипатриотический поступок. Но в изображении именно этого героя проявилась творческая слабость писателя.

Обращает на себя внимание то, что Федин сделал главным по­ложительным героем, воплощающим в себе пафос и силу Октябрь­ской революции, немецкого революционера Курта Вана. Правда, в романе присутствует русский коммунист Голосов, но он остается эпизодическим лицом, почти не связанным с сюжетной основой ро­мана.

Мало оправдана в романе и жизненная эволюция Курта. Для читателя остается тайной, как и благодаря чему немецкий шовинист превратился в стойкого большевика. Образ положительного героя получился обедненным: это «хорошо организованный- чело­век», у которого «голова ясна и сердце проветрено». Оторвав сво­его Курта Вана от России, скомкав его биографию, Федин начер­тил схему большевика, у которого разум и воля уничтожили человеческие эмоции, способность любить, страдать, глубоко чув­ствовать.

В дальнейшем Федин, преодолев эти ложные тенденции, на основе подлинного знания жизни создаст типические образы ком­мунистов Кирилла Извекова и Рагозина («Первые радости», «Не­обыкновенное лето», «Костер»),

Так же как М. Шагинян и В. Вересаев, К. Федин показывает различные слои интеллигенции в ее отношении к Октябрю. Сати­рически изображена фигура действительного статского советника Щепова, обозленного на революцию, нарушившую его привычный и уютный уклад жизни. Рядом действует безыменный профессор, предшественник Горностаева из пьесы К. Тренева «Любовь Яро­вая», а также интеллигентов из пьес А. Афиногенова. Этот герой увидел в революции оправдание высших идеалов человечества, разглядел в малых делах великий исторический смысл. Созданный Фединым образ во многом помогает раскрытию позиции писателя, который воспринимал революцию прежде всего как «необъятное человеческое счастье».

Роман «Города и годы»—новая ступень в творческом развитии Федина, который уже выходит здесь далеко за рамки своего пер­вого сборника рассказов «Пустырь» (1923), ограниченного преде­лами обывательского пустыря.

«На этой книге («Пустырь»), — писал позднее автор, — сказа­лись все тормозы, замедлившие май рост, — за мной все еще тя­нулся накопленный до войны старый материал, не переработанный воображением, не воплощенный в меру сил, какими я обладал». «Города и годы» и явились таким «освобождением» писателя от старого материала. Человек и время, люди и история — эта тема уже отчетливо вырисовывается в его первом крупном произведе­нии эпического плана — «Города и годы».

В автобиографии Федин указывал, что его всегда привлекало создание «образа времени...», интересовала задача включить время в повествование «на равных и даже предпочтительных пра­вах с героями повести». Эту задачу он разрешил позже в своей трилогии, но уже в раннем романе запечатлены образы тех бурных лет, когда в огне революцйи закладывались основы нового, еще невиданного в истории мира.

В романе «Города и годы» романтика суровой борьбы сосуще­ствует с остро сатирическим изображением милитаристской Гер­мании периода первой мировой войны.

Еще на раннем этапе революции А. Блок, В. Брюсов, В. Мая­ковский обращались к теме Запада для того, чтобы сказать о ми­ровом значении Октября, о перемещении центра культуры на Во­сток, в революционную Россию.

Тема капиталистического Запада получает продолжение и раз­витие в литературе 20-х годов. К ней обращается И. Эренбург в своих романах-памфлетах «Необычайные похождения Хулио Ху- ренито и его учеников» (1922), «Трест Д. Е. История гибели Ев­ропы» (1923).

А. Толстой в эти годы окончательно убеждается в маразме ре­акционного буржуазного общества и в ряде романов и повестей, нередко построенных на основе авантюрного сюжета с напряжен­ной и стремительной интригой, воссоздает «мирную» обстановку послевоенной Европы, ее биржевой азарт, бешеные спекуляции, жажду золота и наживы («Черная пятница», «Убийство Антуана Риво» и т. д.). В произведениях, посвященных белоэмигрантам («Рукопись, найденная под кроватью» и др.), Толстой обнажает духовный цинизм, космополитизм и предательство этих «жителей без отечества».

К этой же теме капиталистического общества по-своему подо­шел Федин в романе «Города и годы».

Сначала перед нами Германия «идиллическая», где бюргеры живут размеренно и спокойно, где «жизнь — это Германия». Но это «идиллическая» Германия поворачивается затем новой своей стороной — оголтелым шовинизмом, милитаристскими устремлени­ями. Историческая прозорливость писателя помогла ему увидеть в зародыше тенденции, которые привели позднее к германскому фа­шизму. «Если говорить только о главах, посвященных Герма­нии, — писал впоследствии Федин, — то содержание их, кажется мне, в том, что они касаются истоков катастрофы, в которую мир был ввергнут нацизмом».

В романе показана и другая, истинная Германия, трудовой на­род, страдающий от войны и накапливающий гнев против своих угнетателей. Не случайно, что немецкий перевод романа «Города и годы» был встречен крайне враждебно консервативной печатью Германии в 20-х годах. В 30-х годах фашисты сожгли роман на ко­страх.

Антигуманистический характер буржуазной цивилизации по­казан Фединым и на судьбе русского солдата Федора Лепендина, очутившегося в немецком плену.

В этом образе запечатлены черты русского национального ха­рактера. Подвергаясь истязаниям и издевательствам со стороны «цивилизованных» варваров, он сохраняет и внутреннее достоин­ство, и твердость, и неизменное жизнелюбие, природный юмор. Образ Лепендина вызвал самую сочувственную оценку Горького, который в письме к Федину подчеркнул и типичность этого об­раза, и мастерство изображения.

В романе «Города и годы» сказались формалистические влия­ния, которым был еще подвержен молодой Федин, участник группы «Серапионовы братья». Постоянные сдвиги во времени, не­оправданные перестановки глав являются данью формализму. «...Форма романа (особенно его композиция), — писал впослед­ствии сам К. Федин, — явилась отражением тогдашней литератур­ной борьбы за новшества».

Печать формализма лежит и на языке романа, иной раз пере­ходящем в ритмизированную речь, насыщенную звуковыми пов­торами (см., например: город «шелушился железной шелухой»), вычурными метафорами.

При всей противоречивости роман сыграл, несомненно, прогрес­сивную роль в истории развития советской прозы, выйдя далеко за пределы узко «интеллигентской» темы и получив более широ­кое эпическое звучание.

Проблема интеллигенции и ее путей в революции привлекает К. Федина и в дальнейшем. В 1927 г. в романе «Братья» он кон­центрирует основное внимание на отношении искусства и револю­ции, роли и месте художника в современной действительности. Этот вопрос волновал в то время не одного Федина. По-своему, исходя из собственных идейных и эстетических позиций, отвечали на него В. Маяковский и М. Горький (литературные портреты), Б. Лавренев и О. Форш, В. Каверин и И. Сельвинский и другие.

В романе К. Федина «Братья» сказалась, как и в «Городах и годах», тяга писателя к эпическому развертыванию событий, к ши­рокому их охвату, к расширению тематики. К. Федин далек от ув­лечения орнаментальностью стиля, которая наложила свою печать на предыдущий его роман. И композиция, и язык «Братьев», и са­мый принцип изображения персонажей соответствуют здесь тра­дициям реалистической прозы XIX века. В этом смысле К. Федин преодолевает те болезни роста, которыми отмечены более ранние его произведения.

Но идейно-эстетическая концепция, получившая отражение в «Братьях», все же не свободна от ряда противоречий. С одной стороны, автор утверждает единство национального и революцион­ного искусства, его патриотическую сущность, а с другой — изображение долгого пути исканий, утрат и восхождений главного героя композитора Никиты Карева проникнуто идеей независи­мости искусства от жизни.

Когда-то в дореволюционные годы, пережив страшные дни по­громов в Смурыгином царстве, Никита целиком ушел в музыку, ставшую для него настоящим миром, не ограниченным ни небом, ни землей. Для него связь «со всем тем, что лежало дальше скрип­ки, была ничтожна». Искусство спасало Карева от Смурыгина цар­ства, от мещанского мертвого застоя.

Но Карев спасался в искусстве в равной мере и от войны и от революции, он прошел мимо больших современных событий, су­ществуя «в своей пылинке». Революционный Петроград дан в ро­мане в восприятии холодного, скептического Матвея Карева, его брата, который во всем видит «развал».

И хотя в конечном итоге Никита Карев не мог не прийти к но­вому, не мог не почувствовать великой силы революции, однако он остается индивидуалистом, для которого восхождение к верши­нам искусства идет путем личных страданий, трагических утрат, тя­желых испытаний. Другого пути герой не видит, его не замечает и автор.

В образе большевика Родиона Чорбова писатель стремился показать нового человека — носителя революционной морали. Ро­дион — человек большой убежденности и силы. Он ненавидит уродливую старую жизнь, порождавшую никчемных людей, ди­кие инстинкты. Федин подчеркивает в соответствии с правдой жизни, что Родион постоянно ощущает и неправоту Никиты Ка­рева. Автор стремился противопоставить друг другу два типа по­ведения — активную борьбу за революцию Родиона и невмеша­тельство Никиты. Однако новая мораль, олицетворяемая Родио­ном, мораль народная, составляющая силу и правду советского ис­кусства, не освещает своим светом все содержание романа, и в пер­вую очередь, центральную тему взаимоотношения искусства и жизни.

Позднее Федин в своей трилогии («Первые радости», «Не­обыкновенное лето» и «Костер») вновь вернулся к этой теме, по­казал творческое бесплодие художника, замкнувшегося в себе, ото­рвавшегося от народа, от интересов Родины, и противопоставил индивидуалистическому искусству расцвет искусства народного, ре­волюционного, вдохновляемого идеями коммунизма.