Лермонтов и Мартынов

Нет надобности доказывать, насколько была политизирована вся наша жизнь на протяжении десятилетий. Это относится и к литературоведению. По версии, бывшей, в сущности, официальной, главной причиной гибели Лермонтова была ненависть царя к бунтарю-поэту и соответствующая деятельность шефа жандармов Бенкендорфа. Усилия лермонтоведов были направлены на обоснование этой версии. Роль организатора дуэли отводилась князю А. Васильчикову, сыну одного из царских любимцев. Н. Мартынову давалась простейшая характеристика: глуп, самолюбив, озлобленный неудачник, графоман, всегда под чьим-либо влиянием. Словом, самая подходящая кандидатура для выполнения чужих замыслов. Даже под защиту его брали: один современный автор писал, что Мартынова на дуэль вели чуть не под руку. Это Мартынова, настоявшего на исключительно тяжелых условиях дуэли (стреляться до трех раз).

Роль царя в судьбе поэта изучена довольно основательно, хотя кое в чем преувеличена. Он резко отозвался о романе Лермонтова, отказывал ему в отставке — это во многом предопределило судьбу поэта. Роль князя Васильчикова больше сочинена, чем изучена, и вряд ли была значительной.

Но главную роль сыграл Николай Мартынов, и следует, прежде всего, обратиться к его личности и к истории его отношений с Лермонтовым, отказавшись при этом от его примитивной характеристики. Какой же он неудачник, если в 25 лет имел чин майора и орден! Напомним, что лермонтовский Максим Максимыч, всю жизнь прослуживший на Кавказе, был лишь штабс-капитаном, сам Лермонтов — поручиком, а грибоедов-ский Скалозуб — образец успешного карьериста — в тридцать лет стал полковником. Мартыновы были богаты и достаточно известны в Москве. О самом Н. Мартынове знавший его декабрист Лорер писал, что он имел блестящее светское образование. Вряд ли справедливо называть его графоманом. Графоманы пишут постоянно и много, а Мартынов брался за перо редко, и все написанное им поместится в небольшую книжку. Не свидетельствует оно и о глупости автора, хотя и особой глубиной не отличается. Вероятно, писал Мартынов легко, а это создает у пишущего преувеличенное мнение о своих способностях. Вот, например, образец его стихов — отрывок из поэмы "Страшный сон", в которой он иронически описывает парад:

  • Как стройный лес, мелькают пики,
  • Пестреют ярко флюгера,
  • Все люди, лошади велики,
  • Как монумент царя Петра!
  • Все лица на один покрой,
  • И станом тот, как и другой.
  • Вся амуниция с иголки,
  • У лошадей надменный вид,
  • И от хвоста до самой холки
  • Шерсть одинаково блестит.
  • Любой солдат — краса природы,
  • Любая лошадь — тип породы.
  • Что офицеры? — ряд картин,
  • И все — как будто бы один!

Поэма, как обычно, не дописана. Желания и умения доводить начатое до конца, стремления к совершенствованию у Мартынова явно не было. Были способности — не было поэтической души. Но самолюбия и самоуверенности — достаточно. Добротой, судя по стихам, не отличался. По убеждениям во многом был противоположен Лермонтову.

Знакомы они были с юности. Знаменское, имение Мартыновых, находилось рядом с Средниковым, где Лермонтов провел три лета подряд (1828—1830). Семнадцатилетний Лермонтов посвятил старшей сестре Мартынова стихотворение, в котором отдаст должное ее уму. И в дальнейшем судьба странным образом вновь и вновь сводила их, вплоть до роковой дуэли. Почти одновременно поступили они в военную школу. Там не раз соперничали в силе и ловкости, вряд ли сильному, рослому Мартынову нравилось, что невысокий, неуклюжий с виду "Майошка" (так прозвали Лермонтова по имени горбуна — героя французских карикатур) нередко оказывался и ловчее, и сильнее. Состязались они не только в ловкости (во всей школе, кроме них, только один юнкер владел саблей, остальные предпочитали шпагу), но и в стихах. Это может показаться маловероятным, но — свидетельствует старшая сестра Мартынова — они постоянно старались уколоть друг друга. Ведь, как писал их общий товарищ Меринский, "никто из нас не подозревал, конечно, великого таланта Лермонтова". И больше того: "Все мы писали тогда не хуже Лермонтова" (Арнольди). Сам Лермонтов серьезные вещи скрывал от товарищей, ценивших только лихой разгул. Так отчего бы Мартынову не считать себя достойным соперником Майошки?

После окончания военной школы Лермонтов определен в гусарский полк, а Мартынов в кавалергардский, в котором тогда служил и Дантес. Лермонтов в это время пишет мало, он увлечен светской жизнью. Но вот все общество потрясла гибель Пушкина. В офицерской среде взгляды разделились. Большинство сослуживцев Дантеса оправдывало его, обвиняя во всем происшедшем Пушкина. Мы не знаем, принадлежал ли к этому большинству Мартынов. Но зато все знают написанное в те дни стихотворение Лермонтова "Смерть поэта", заклеймившее на века и Дантеса, и его защитников. За эти стихи Лермонтов был сослан на Кавказ. По пути он останавливался в Москве и почти каждый день встречался с Мартыновым и его семьей.

О том, что Мартынов был настроен решительно, догадаться нетрудно. Не могла же быть настоящей причиной ссоры та пустяшная, даже не обидная шутка, прозвучавшая на вечере у Вер-зилиных: "Горец с большим кинжалом" (по-французски звучит складно: "монтаньяр о гран пуаньяр"). Мартынов действительно гордился своими кавказскими костюмами, носил огромный кинжал. Допустим, был в плохом настроении, обиделся. А что дальше? Впоследствии он явно затрудняется объяснить свой гнев. Во время следствия он писал: "На вечере в одном частном доме он вывел меня из терпения, привязываясь к каждому моему слову". Однако сидевшая рядом с Лермонтовым Эмилия Верзилина ничего подобного не заметила и говорила лишь об одной фразе, вызвавшей обиду Мартынова. А ее мать вообще не заметила ничего похожего на ссору. На следствии же Мартынов утверждал: "Лермонтов не упускал ни одного случая, где бы мог сказать мне что-нибудь неприятное.

Остроты, колкости, насмешки на мой счет..." Если и было что-либо подобное, то не в такой, конечно, степени. В воспоминаниях общих знакомых, более или менее беспристрастных, это почему-то не отразилось. Напротив, несколько человек вспоминают, что если кто обижался на шутки Лермтонтова, то поэт тут же старался примириться с ним. Да и рассказ самого Мартынова о том, что незадолго до ссоры Лермонтов приходил к нему "отвести душу", не очень вяжется с этими жалобами на беспощадного обидчика. Позже Мартынов говорил уже несколько иное: "Приятели-таки раздули ссору". Уже не только Лермонтов виноват. Но кто эти приятели? Те, кто знали о ссоре и вызове, делали попытки примирить их. Мартынов отказался. 27 июля по новому стилю в четырех верстах от Пятигорска произошла роковая дуэль. Мартынов не промахнулся, стреляться до трех раз не понадобилось.

Родственники Мартынова позже говорили, будто он "был мучеником всю жизнь после этого убийства". Непохоже. Когда ему разрешили выходить из-под ареста, его встретила Эмилия: "Его белая черкеска, черный бархатный бешмет произвели на нас неприятное впечатление". В Киеве, отбывая церковное покаяние, он тоже любил щеголять костюмами, гулял с самыми красивыми дамами. В воспоминаниях он изображал Лермонтова малосимпатичным. Впрочем, дальше воспоминаний о военной школе он не пошел. Его отец, правда, во искупление греха сына, построил больницу для бедных. Но доказательств раскаяния сына у нас нет.

Изложенная здесь версия дуэли не совсем нова, она выдвигалась и раньше, но почти без доказательств, и была отвергнута, тем более что в ней не отводится особой роли царю и Бенкендорфу. Политическая версия казалась убедительнее. Лермонто-веды были в этом солидарны с пушкинистами. Но пушкинисты уже не утверждают, что дуэль Пушкина с Дантесом была организована с ведома царя, что Бенкендорф нарочно послал жандармов не туда, где происходила дуэль, и т. п. Пересматривают историю гибели Лермонтова и некоторые лермонтоведы. В. Вацуро писал: "Ни Николай I, ни Бенкендорф, ни даже Мартынов не вынашивали планов убийства Лермонтова-человека. Но все они — каждый по-своему — создавали атмосферу, в котором не было места Лермонтову-поэту". В этом утверждении остается неясным место Мартынова. Ведь он убил именно Лермонтова-человека. А как он мог создавать атмосферу, в которой не было бы места Лермонтову-поэту, непонятно.

Возможны и другие версии. Не такие вздорные, как выдумки Короткова или Швембергера о том, будто дуэли вовсе не было, а убил поэта подкупленный казак. Опровергать глупости нет смысла. Но были предположения, что здесь повторяется история Сальери и Моцарта. Нет. Настоящий Сальери никого не убивал, был серьезным композитором и учителем Бетховена. Но и книжный Сальери был предан музыке, был упорным тружеником и сознавал гениальность Моцарта. Ничего подобного в Мартынове обнаружить невозможно, и на роль Сальери он не годится. Он человек, способный любоваться зрелищем горящих аулов, привязанных к хвостам лошадей трупов горцев, вырубленных садов. Не признававший в Лермонтове гения, но завидовавший его славе, казавшейся ему незаслуженной. Могут сказать: он защищал честь сестры и свою. Но сестра-то гордилась тем, что ее считают прообразом княжны Мери, и в защите чести не нуждалась, тем более такой страшной ценой.

Собственная честь? Но Мартынов умел, когда хотел, отшучиваться, мог и прекратить знакомство, сохраняя свое достоинство. Друзьям Пушкина тоже порой приходилось попадать под огонь шуток поэта, но никому и в голову не приходило требовать удовлетворения. В 1839 году писатель Соллогуб написал по заданию старшей дочери царя повесть "Большой свет", в которой изобразил Лермонтова в довольно невыгодном свете. Лермонтов возмутился? Да нет, они остались приятелями и даже собирались вместе выпускать журнал.

Остается повторить сказанное: чтобы пойти на хладнокровное убийство товарища по военной школе и фронту, гениального поэта, надо было быть именно Мартыновым — самолюбивым, мелочным, злым, не понимавшим, "на что он руку поднимал".

С природой одною он жизнью дышал...

Природа! Мы ею окружены и объяты. Мы живем среди нее, но мы ей чужды… Я славлю

Знал ли Лермонтов эти мысли Гете или нет, нам неизвестно. Но созвучные им мы встречаем у Лермонтова постоянно. Природа — не только важнейший элемент его произведений. Она в значительной степени влияла на становление его взглядов, его характера, его отношения к окружающему миру.

Вряд ли правомерно утверждение о том, что Шиллер был гораздо ближе Лермонтову, чем Гете. В юности — да. Тогда поэта увлекали "и бури шумные природы, и бури тайные страстей". К тому же он увлекся тогда сочинением драм и трагедий, а лучшего образца для этого, чем Шиллер, не найти. Но пришло время, когда он постиг таинство "безобразной красоты" этих бурь, "отделялся стихами" от Демона, и его взгляды на жизнь и на природу становились все глубже и мудрее.

Лермонтов был "окружен и объят" природой с детства, полюбив ее задолго до того, как почувствовал себя поэтом. Во всем творчестве поэта ее место весьма значительно. Первое известное нам его стихотворение — "Весна", первое напечатанное — "Осень". Среди последних — "Выхожу один я на дорогу", "Листок", "Пророк". Крайне несправедливо утверждение (в "Лермонтовской энциклопедии"), будто "в ранних стихах Лермонтов избегает изображения земной красоты, попросту ее не видит". И дальше: "Пейзаж почти отсутствует в стихотворении "Кладбище". Отсутствует "традиционный" пейзаж. Но другой автор отметил в этом стихотворении такой "довольно неожиданный образ: "краснеючи, волнуется пырей". И как можно не заметить, что на кладбище юношу-поэта привлекала природа, противопоставленная человеку:

Жужжа, со днем прощается игрой Толпящиеся мошки, как народ Существ с душой, уставших от работ! Стократ велик, кто создал мир! Велик!... Сих мелких тварей надмогильный крик Творца не больше ль ставит иногда, Чем в пепел обращенные стада, Чем человек, сей царь над общим злом, С коварным сердцем, с ложным языком?

Похожую картину рисует он и в стихотворении "Ночь III", написанном тогда же, пятнадцатилетним юношей:

  • Темно. Все спит.
  • Лишь только жук ночной
  • Жужжа, в долине пролетит порой;
  • Из-под травы блистает червячок,
  • От наших дум, от наших бурь далек.
  • Высоких лип стал пасмурней навес,
  • Когда луна взошла среди небес.

Создается впечатление, что уже тогда поэт избегал обычных приемов изображения природы, искал свои краски, стремился и в малом увидеть великое. Видел он, видел красоту и с самого начала учился ее изображать. В самых ранних стихотворениях Лермонтов умел изобразить и величественное: горы, степи, море — и находил точные, выразительные детали — капля дождя на лепестке одинокого цветка, светлячок в траве. В раннем детстве он любовался облаками, то на закате, то после дождя, просто и сдержанно описал "Вечер после дождя". А красота Кавказа, увиденного десятилетним мальчиком, поразила его сразу и на всю жизнь, и для этой красоты он находит самые возвышенные слова: "Синие горы Кавказа, приветствуют вас! Вы взлелеяли детство мое; вы носили меня на своих одичалых хребтах, облаками меня одевали, вы к небу меня приучили, и я с той поры все мечтаю о вас да о небе".

Картинами природы насыщены ранние поэмы Лермонтова, особенно "Измаил-Бей". Порой кажется, что очередной пейзаж не так уж необходим для развития сюжета, но автору хочется вспоминать и описывать милые его сердцу горы, ущелья, реки Кавказа. И позже, в поэмах "Демон" и "Мцыри", в романе "Герой нашего времени" природе отводится самое почетное место. В романе "Вадим" такую же роль играют картины среднерусской природы. В их точности убедился С. Анреев-Кривич, обошедший все места, описанные в романе. Это убедительно говорит о том, что в детстве Лермонтов любил прогулки по окрестностям Тархан, иногда довольно дальние, и навсегда запоминал то, что видел. Уже тогда он не только любуется природой и человеком. Для него человек — не часть природы, вернее, часть, оторвавшаяся от целого.

В 16 лет, читая Руссо, он сделал удивительную запись: "Признаюсь, я ожидал больше гения, больше познания природы и истины". Руссо был тогда одним из "властителей дум", его книги породили целое течение — руссоизм, а юноша Лермонтов осмелился критически о нем отозваться. К сожалению, он не развил свою мысль, но можно предположить, судя по более поздним его произведениям, что он не нашел у Руссо глубокого проникновения в самую "душу" природы и не мог согласиться с тем, что для человека возможно спасительное бегство в природу. Разлад человека с природой Лермонтов стал ощущать рано, и это убеждение с годами усиливалось. Он понимал, что даже для того, кто, как он, по-настоящему любит и понимает природу, уход в нее от общества невозможен. Не может же Лермонтов (или хотя бы Печорин) стать пастухом или бродячим охотником (кстати, Лермонтов, по-видимому, вообще не был охотником). Отрыв человека от природы неизбежен, безусловен, и в этом одна из причин трагедийности жизни человека. Возможно лишь сравнительно кратковременное общение с ней, но возвращение в общество неизбежно. И резкий, язвительный, часто беспощадный в общении со "светом" и в изображении этого "света", Лермонтов становится в общении с природой мягче, задумчивей, добрее.

"Я люблю скакать на горячей лошади по высокой траве, против пустынного ветра; с жадностью глотаю я благовонный воздух и устремляю взоры в синюю даль… Какая бы горесть ни лежала на сердце, какое бы беспокойство ни томило мысль, все в минуту рассеется". Это говорит Печорин. Но и Лермонтов любил степные просторы: "На коня потом вскочу, в степь, как вихорь, улечу". Не только степень. В одном из его писем читаем: "Для меня горный воздух — бальзам; хандра — к черту, сердце бьется, грудь высоко дышит — ничего не надо в эту минуту; так сидел бы да смотрел целую жизнь". И еще одно высказывание Лермонтова: "Удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такой, какой была некогда и верно будет когда-нибудь опять". Здесь, как и в других произведениях, природа ассоциируется с детством. Ярко выражено это в стихотворении, условно называемом "1-е января".

Сатирическими штрихами изобразил картину из жизни светского общества, поэт противопоставил ему природу и детство, о котором говорит совсем в другом тоне, мягком, даже мечтательном. А в конце — снова общество, из которого не уйти, и опять звучит "железный стих, облитый горечью и злостью". Только в детстве возможно самое тесное сближение, если не слияние, с природой. Не случайно такие образы, как "звезды ясны, как счастье ребенка", "воздух чист и свеж, как поцелуй ребенка". Конечно, юношу привлекал и "свет с его красивой пустотой", с возможностью проявить себя и самоутвердиться. Уход в "свет" вполне возможен и даже неизбежен, а возврата к детству не бывает, и уход в природу возможен только в мечте. Каждый человек, даже самый свободолюбивый и отважный, намертво привязан к своей среде и является в известной степени рабом своего общества. Вот говорит Печорин: "Воздух чист и свеж, как поцелуй ребенка, солнце ярко, небо сине, — чего бы кажется, больше? — зачем тут, страсти, желания, сожаления?" Вот тут бы и остановиться. Или сесть на коня и — в степь! Но нет. Не случайно в этой фразе слово "кажется". И вот неизбежное продолжение: "Пойду к Елизаветинскому источнику; там, говорят, утром собирается все водяное общество". И снова страсти, желания, сожаления. И душно в "свете", и не уйти из него, даже в Персию не уехать (не только Печорин, но и Лермонтов туда собирался). Гибнут оторванные от своей среды Бэла, Морская царевна, да и Мцыри, вначале увезенный из родного аула, а затем бежавший из воспитавшего его монастыря. И трагедия Демона связана с тем, что он порвал со своей средой, которой "блистал он, чистый херувим" и был счастлив. Но он хотел очень много (чисто человеческое свойство!).

"Сквозь вечные туманы, познанья жадный, он следил кочующие караваны в пространство брошенных светил". Но еще в древности было сказано: во многой мудрости премногая печаль. Демон словно не знал это и остался одинок, утратив и жажду познанья, и место среди когда-то равных ему, и возненавидел весь мир. Большей трагедии и быть не может.

.