Краткое содержание первой книги «Хождения по мукам» А. Толстого «Сестры»

Проблема пути интеллигенции в революции и тесно связанная с ней проблема отношения искусства и революции, назначения ху­дожника, его общественной роли не перестает быть актуальной и в конце десятилетия, поскольку процесс идейной перестройки боль­шей части интеллигенции не только не закончился, но перед годом великого перелома еще больше осложнился.

Советская литература в это время обогащается книгами, в ко­торых окончательно разоблачается мещанско-индивидуалистиче­ская, обывательская психология буржуазного интеллигента. В ряду этих книг первое место принадлежит гигантской по своим масшта­бам социально-исторической эпопее Горького «Жизнь Клима Самгина». Трагедия индивидуалиста, сосредоточенного и влюбленного в свое «я», превращается под пером Горького в жалкую смешную комедию человека, пытающегося противопоставить себя историче­скому ходу событий.

Первая книга «Хождения по мукам» А. Толстого «Сестры» (1919—1921), выходящая, правда, в меньшей степени, чем эпопея Горького, за рамки «интеллигентской» темы, уже намечает пер­спективу движения лучшей части русской интеллигенции к рево­люции. Телегин в первой части трилогии не может довольство­ваться счастьем, найденным им в любви к Даше. Ему душно в их синенькой спальне в Петрограде, его не удовлетворяет роль посто­роннего свидетеля революции. Не удается только «смотреть рево­люцию» из окон своей квартиры Даше и Кате Булавиным, в их жизнь врывается, хотя еще и помимо их воли, стремительный ве­тер Октября. В горячем и страстном отношении к происходящему в России, на Родине залог будущих горьких, мучительно-трудных поисков Рощина.

Безымянный

Гораздо меньший по масштабу, по силе выразительности роман А. Малышкина «Севастополь» (1929—1930) касается этих же са­мых проблем. Это книга о русском интеллигенте, который должен определить свои позиции в дни Октября, во время решающей ис­торической битвы классов. Под влиянием развертывающихся со­бытий герой романа Шелехов ясно осознает, что для него есть одна дорога к настоящему и прочному счастью — участие вместе со всем народом в революционной борьбе.

Значение романа А. Малышкина состоит в развенчании лож­ных «романтических» иллюзий буржуазного индивидуалиста. Ше­лехов, бывший студент, воспитанный на идеалистической филосо­фии Канта, затем юнкер военно-морского училища, тянется к со­блазнам буржуазного мира, мечтает о дразнящих, недоступных для него наслаждениях.

Но все больше нарастает у Шелехова ненависть к этому миру. И когда наступает Февральская революция, его мечты о счастье выливаются в жажду власти над человеческой массой, над толпой, над матросами.

Противоречивые чувства борются в душе героя. С одной сто­роны, его неудержимо тянет к матросам, к великой большевистской правде, с другой — распаленный мечтами о власти, он видит себя «вождем», стоящим над массой, обладателем тех ценностей, кото­рых не знала его обездоленная юность. Самоупоение бывшего мич­мана, стремившегося завоевать матросские сердца, полностью рас­сеивается в дни Октябрьской революции. Пропасть между буржуа­зией и пролетариатом растет, и он начинает понимать, что «треть­его пути» для интеллигенции нет и быть не может.

Именно в эти дни со всей очевидностью обнаруживается для самого Шелехова непрочность его связей с матросами, с рево­люционным народом, становится наглядным его полное одино­чество.

История освобождения героя от лживых и призрачных мечта­ний, от индивидуалистических вожделений и составляет дальней­шее содержание романа. Только мужественный разрыв с прошлым помогает ему найти свое место в настоящем. Решив отправиться на фронт гражданской войны, Шелехов чувствует себя частицей ма­тросского коллектива, народной массы, идущей отстаивать свое на­стоящее и завоевывать будущее.

Малышкин показывает не только внутренний рост героя, но и рост политического сознания народных масс, освобождающихся, так же как и Шелехов, в процессе борьбы с контрреволюцией от власти мелкобуржуазных предрассудков, от иллюзий по отноше­нию к соглашательским партиям.

С особенной силой описаны в романе стихийные порывы, овла­девшие матросами в первые месяцы революции. В «Падении Дайра» писатель еще поэтизировал это стихийное начало. В «Севастополе» он уже видит опасность, которая таится в раз­гулявшейся слепой стихии. Однако Малышкину не удалось пока­зать в романе роль партии в руководстве матросской массой. Образ коммуниста — матроса Зинченко, воплощающего это руко­водство, — бледен, невыразителен, художественно слабо раз­работан.

Написанный в основном в реалистической манере роман Ма- лышкина не свободен от элементов декадентского импрессиониз­ма, который сказывается и в описаниях и в несколько вычурном языке произведения, в нарочитой претенциозности словесных об­разов.

Но наряду с произведениями Горького, А. Толстого, отчасти А. Малышкина, в которых тема интеллигенции вырастала в боль­шую социальную тему, не только не заслонявшую собой истории, а как бы включавшуюся в нее, появились и другие книги, отражав­шие своеобразную тяжбу интеллигенции с револю­цией. Именно об этих тенденциях, об этом повороте «интелли­гентской темы» говорил А. Толстой в своем докладе о советской литературе за 25 лет:

«В литературе двадцатых годов было много такого, чем ей при­шлось переболеть, и иным писателям не легко далось то, что на­зывалось «перестройкой», то есть идейным переходом в период великого перелома... Было интеллигентское нытье, раздувание обид «маленького человека», за которым гонится Октябрь, как Медный всадник за Евгением»

Конфликт героя-индивидуалиста, героя-одиночки с социалисти­ческой действительностью с наибольшей остротой был поставлен в повести Ю. Олеши «Зависть» (1927), вызвавшей оживленные диспуты и многочисленные отклики критиков, из которых одни по­рицали, а другие защищали это произведение.

Основной конфликт повести — бунт индивидуалиста Кавале­рова и его своеобразного дублера Ивана Бабичева против новой действительности, против новых людей — коммуниста хозяйствен­ника Андрея Бабичева и комсомольца Володи Макарова. Кавале­ров мучается завистью к преуспевающему Андрею Бабичеву — «колбаснику», как он его называет. Он жалуется, что ему, Кавале­рову, нет места в новой действительности, где «дороги славы», по его мнению, «заграждены шлагбаумами», где «одаренный человек либо должен потускнеть, либо решиться на то, чтобы с большим скандалом поднять шлагбаум», где даже «самая замечательная личность — ничто».

Он защищает будто бы утерянные, потускневшие, заглохшие в социалистическую эпоху человеческие чувства: «Я воюю за брата вашего, за девушку, которая обманута вами, за нежность, за па­фос, за личность, за имена, волнующие, как имя Офелия, за все, что подавляете вы, замечательный человек», — с такими гневными словами обращается Кавалеров в письме к своему противнику Ан­дрею Бабичеву.

Драматизм образа Кавалерова в том, что за его упреками, за его выдуманными претензиями, растравляемыми им самим оби­дами, «домашним бунтом» скрывается подлинная зависть к лю­дям нового мира, участвующим в его созидании, идущим на смену разбитым осколкам прошлого. Это — «сгусток зависти по­гибающей эпохи», которая мстит за свое неучастие в строящейся жизни.

Люди новой эпохи, Андрей Бабичев и его приемный сын Во­лодя Макаров, даются через больное, искаженное восприятие Ка­валерова. И хотя за этот счет можно во многом отнести характе­ристику его идейных противников и прежде всего — узкий практи­цизм хозяйственника Андрея Бабичева, его рассудочность, огра­ниченность мечтаний, реализующихся в виде гигантской закусоч­ной «Четвертак» и дешевой колбасы, но тем не менее за этим все- таки остаются объективные черты этого героя, во многом упро­щенного, самоудовлетворенного, с довольно-таки бескрылыми иде­алами, выраженными в следующем его монологе: «Сосисок у нас не умеют делать!.. У нас нет сосисок. Это склеротические пальцы, а не сосиски. Настоящие сосиски должны прыскать. Я добьюсь, вот увидите, я сделаю такие сосиски».

Поэзия мирного строительства, поэзия созидания снижается, низводится до самого мелочного, «вульгарного» быта. Самый вы­бор профессии героя новой действительности, конечно, не случаен и по-своему полемичен. И иной раз трудно отделить иронию Ка­валерова и его «напарника» Ивана Бабичева, людей, оставшихся за бортом истории, по отношению к директору «Четвертака», грусть «завистников» о будто бы отвергнутой и ущемленной при социализме романтике от авторской иронии, от авторской точки зрения. В этом и заключается половинчатость, известная противо­речивость произведения Олеши.

В конечном счете автор показывает всю бессмысленность «за­говора чувств», бесплодность бунта Кавалерова, который оказы­вается в финале по одну сторону с «королем пошляков» Иваном Бабичевым, и оба они после своих широковещательных обличений, страстных, выспренних монологов во имя высшего, а на самом деле мнимого гуманизма, мнимой поэзии чувств находят утешение и приют в объятиях вдовы-мещанки Анечки Прокопович, на ее кровати, украшенной гордой горой подушек. И тогда зависть обо­рачивается другим чувством — самым бесплодным чувством — равнодушием.

«— Выпьем, Кавалеров... Мы много говорили о чувствах... И главное, мой друг, мы забыли... О равнодушии... Не правда ли? В самом деле... Я думаю, что равнодушие есть лучшее из состоя­ний человеческого ума. Будем равнодушны, Кавалеров! Взгляните! Мы обрели покой, мой милый. Пейте. За равнодушие. Ура! За Анечку! И сегодня, кстати... слушайте: я... сообщу вам приятное... сегодня, Кавалеров, ваша очередь спать с Анечкой. Ура!» — этим финальным монологом Ивана Бабичева и заканчивается повесть.

Большая ее часть, как уже было сказано, дается глазами Кавалерова, через его болезненное воображение. Восприятие людей и вещей, событий и фактов тем самым становится невероятно обо­стренным, необычным, почти экстравагантным. Точка зрения ге­роя усиливается склонностью автора, самого Олеши, видеть мир в его деталях, материализовать каждую из них, оживлять предметы, сделав их одушевленными.

Кавалеров, завистливо подсматривающий за своим врагом-покровителем, за его поведением и действиями, одновременно раз­влекается наблюдениями за всем окружающим: «Обращали ли вы внимание на то, что соль спадает с кончика ножа, не оставляя ни­каких следов, — нож блещет, как нетронутый; что пенсне переез­жает переносицу, как велосипед; что человека окружают малень­кие надписи, разбредшийся муравейник маленьких надписей: на вилках, ложках, тарелках, оправе пенсне, пуговицах, карандашах? Никто не замечает их. Они ведут борьбу за существование. Пере­ходят из вида в вид, вплоть до громадных вывесочных букв! Они восстают — класс против класса: буквы табличек с названиями улиц воюют с буквами афиш».

Грань между живыми людьми и неодушевленными предметами почти утрачена для Кавалерова, они сливаются в его сознании. Смеющееся лицо Андрея Бабичева он воспринимает как «румяный горшок», а обыкновенная вареная чайная колбаса свисает «с розо­вой сановной ладони Бабичева, как нечто живое».

Знакомые предметы в сознании Кавалерова становятся непри­вычными: «После дождя город приобрел блеск и стереоскопич­ность. Все видели: трамвай крашен кармином; булыжники мосто­вой далеко не одноцветны, среди них есть даже зеленые...» Кава­леров особенно любит уличные зеркала, благодаря которым «нару­шена оптика, геометрия, нарушено естество того, что было вашим ходом, вашим движением, вашим желанием идти именно туда, куда вы шли».

Это «перевернутое» мировосприятие, которое подчеркивается необычными метафорами, неожиданными сравнениями, как нельзя лучше характеризует больное сознание героя, этого «последнего мечтателя», выброшенного из жизни.

Но надо сказать, что Олеша широко пользуется этими «остраненными» образами не только для прояснения характера своего главного героя. «Восхитительные противоположения и соедине­ния», необычные ракурсы, в которых показаны люди и вещи, острые гротескные ситуации привлекают писателя нередко сами по себе и превращаются иной раз в самоцель.

Можно согласиться с высказыванием В. Перцова, отметившего в литературной манере Олеши, при всем ее своеобразии, нечто об­щее с ранним В. Катаевым, Э. Багрицким, которые начинали свою писательскую деятельность вместе, в одном литературном кружке Талантливая повесть Ю. Олеши «Зависть», переделанная им впоследствии в пьесу «Заговор чувств», — это своеобразный до­кумент времени, отражающий противоречия в сознании интелли­генции на переломе, на рубеже двух периодов: разоблачение ин­дивидуализма, сочувствие новой, стремительно движущейся впе­ред жизни сочетается с недоверием к ней или, вернее, с какой-то озадаченностью перед лицом строящегося социализма.

Так постепенно, но не всегда ровно и последовательно проща­лись многие писатели 20-х годов с иллюзиями прошлого, освобо­ждались от своих, по выражению А. Толстого, «интеллигентских обид» и включались в практическую борьбу за социалистическое общество. На этом пути были еще ошибки, уклонения, полемиче­ские выпады то в духе буржуазного эстетства, то формализма, то в форме защиты мнимой «свободы творчества» («Гамбургский счет» В. Шкловского, «Декларация прав поэта» И. Сельвинского, «Художник неизвестен» В. Каверина и др.).

Массовый поворот писателей к социализму произошел уже пос­ле «года великого перелома».