Изображение народа в революционной борьбе («Же­лезный поток» А. С. Серафимовича)

Изображению народа в революционной борьбе посвящен «Же­лезный поток» А. С. Серафимовича (1924), произведение, сыграв­шее огромную роль в развитии советской прозы.

Героическая повесть одного из старейших пролетарских писа­телей была близка многим произведениям его современников. Эти произведения сближала и общность материала — движение полу- партизанской революционной армии, и основной герой — народная масса, и близость стилевых приемов — широкое обращение к мест­ным говорам, диалектным и жаргонным словечкам.

Но в «Железном потоке» были те новаторские черты, которые с полным правом позволяют отнести эту повесть к советской классике.

Характерен отзыв, который дал автор «Рек огненных» и «Рос­сии, кровью умытой» «Железному потоку» А. Серафимовича:

«Это вещь! — восторженно говорил А. Веселый. — Взлет в бес­смертие! Слезы выжимает, хорошие думы родит... Ты слышишь... как они идут, идут... Ты видишь это человеческое море с босыми солдатами, почернелыми до костей, с малыми детьми, с бабами Горпинами... Буйное людское море в железных берегах. Вот этих-то берегов и не хватает мне...»

То, чего не хватало в то время А. Веселому, чего не увидел он в современной действительности, разглядел в ней в годы, когда круто ломалась история, автор «Железного потока». Он увидел процесс преображения народа под влиянием революции; он вос­пел не стихийный хаос, не анархические действия масс и их вож­ков, а крепнущее организованное движение народа, пробуждение в нем исторической сознательности, укрепление революционной дисциплины, выковываемой партией, т. е. все то, что обусловило железную силу народных масс.

В основу «Железного потока» положен конкретный историче­ский факт — поход Таманской армии, пробивавшейся в 1918 г. че­рез охваченный контрреволюционным восстанием Кубанский край вдоль Черного моря и затем через Кавказский хребет на соедине­ние с основными силами Красной Армии. Произведение Серафи­мовича благодаря силе типизации получает огромный обобщающий смысл, подчеркнутый автором: «...Отрезанные неизмеримыми сте­пями, непроходимыми горами, дремучими лесами, они творили — пусть в неохватимо меньшем размере, — но то самое, что творили там, в России, в мировом,—творили здесь...»

Советская литература уже была подготовлена предшествующим опытом к обобщенному изображению народного коллектива, народ­ной массы, борющейся за социалистическую Родину. Но Серафи­мович, в отличие от своих предшественников, показал эту массу в ее социально-исторической конкретности. Он не только дал ее со­циальную характеристику, выяснив ее состав («Подавляющая мас­са—все-таки крестьянская»), ее чаяния и надежды, но и очертил ее «социальную биографию». Серафимович рисует сложную обще­ственно-политическую обстановку Кубанского края, заставившую таманцев покинуть родные места, в частности — взаимоотношения казаков и пришлых русских крестьян, «иногородних», останавли­вается на внутренней, разжигавшейся царским правительством розни между ними, которая существовала на Кубани, так же как и на Дону, в прошлом.

Творческой победой писателя, его подлинным новаторством яви­лось изображение народной массы в развитии, в непрерывном из­менении. Процесс перевоспитания, превращения стихийной полу- крестьянской, полуремесленной массы во время героического, не­человечески трудного похода в целеустремленную боевую силу, сплоченную единой целью борьбы за свою Родину, за революцию, и составляет главное содержание произведения Серафимовича. Под влиянием революционной действительности происходит огромный рост сил, энергии и энтузиазма народа.

Главная мысль произведения — революционное преображение народных масс — определяет его композицию: обрамляющие главы, в которых дается описание митинга в начале и конце похода, по­зволяют писателю рельефно подчеркнуть то новое, что приобрели таманцы во время перенесенных испытаний, преодолевая 500-вер­стный тяжелый путь: «Только тогда буйное разливалось по степи человеческое море, а теперь затаилось и молча стояло в железных берегах».

Эту композиционную функцию первой и последней глав отме­чает сам писатель. «Начало и конец, — пишет он, — органически связаны. В первой главе начинается процесс, в последней этот про­цесс заканчивается психологическим напором на читателя. В конце и начале заключалась вся сущность вещи».

Для усиления основной идеи автор прибегает также к повторя­ющимся ситуациям, позволяющим выяснять в процессе повество­вания, как меняется отношение бойцов к своему командиру, как преодолевают они религиозные предрассудки (сцены похорон уби­тых бойцов), как растет и углубляется военный опыт самого Ко­жуха (Кожух перед картой, Кожух в сражениях).

Процесс перевоспитания Таманской армии тесно связан с вы­ковыванием новой, пролетарской дисциплины, которую В. М. Ле­нин называл сознательной дисциплиной, дисциплиной товарище­ской, дисциплиной «всяческого уважения», дисциплиной «самосто­ятельности и инициативы в борьбе».

«Выберите начальников, но только раз, а потом они будут над жизнью и смертью вольны — дисциплина шоб железная, тогда спа­сение». «Дисциплина — железная, пощады никому...» Этому при­казу Кожуха, который он проводит неукоснительно, подчиняются все участники похода, потому что этот приказ отвечает их собст­венным интересам.

Серафимович показывает возросшую к концу похода сознатель­ность, дисциплинированность таманцев, объединенных могучей волей Кожуха, воплощающего в своем лице организованное боль­шевистское руководство.

Ненависть к врагу, вера в счастливое будущее, которое несет Советская власть, заставили невиданную еще в истории армию, состоящую из бойцов и их семей — седобородых стариков, измо­жденных старух, кормящих матерей, голодных ребятишек, — идти вперед и вперед на соединение с основными силами Красной Ар­мии. Эта народная армия, двигаясь через неприступные горы, от­весные скалы, бушующие горные потоки, бьется насмерть с немец­кими оккупантами, белым казачеством, грузинскими меньшевиками, преодолевает палящий зной, невыносимый голод, смертельную уста­лость и болезни. Исключительность ситуаций, сменяющих Друг друга, острота нарастающих конфликтов, трагические сцены, на­гнетание -словесных гипербол («безумное», «исступленное» солнце, «нечеловечески-горластый рев орудий», «невыносимо-ослепительно сверкает море», «тысячеголосный, тысячекрат отраженный голод­ный скрип в голодных скалах» и т. д.) — все это подчеркивает небывалую напряженность борьбы.

Героизм народа, учит В. И. Ленин, возможен только в проле­тарской революции, когда «массы знают, за что воюют, и хотят воевать, несмотря на неслыханные тяготы... зная, что приносят отчаянные, непосильно-тяжелые жертвы, защищая свое социали­стическое дело...»

Серафимович в своем романе раскрыл этот героизм народа, способного во имя великой цели на неслыханные жертвы.

«— Так за що ж терпели тысячи, десятки тысяч людей цыи муки?., за що?!» — обращается Кожух к бойцам после соедине­ния с Красной Армией. «Он опять посмотрел на них и вдруг ска­зал неожиданное:

  • — За одно: за совитску власть, бо вона одна крестьянам, ра­бочим, нэма у них билш ничого...»

В соответствии с общим замыслом эпопеи писатель стремится отразить массовость движения. С этой целью вводится множество массовых сцен, в которых реплики героев не персонифицированы. В «Железном потоке» почти нет индивидуальных портретов участ­ников похода, но есть портрет собирательный, портрет массы. Пи­сатель зарисовывает ряд выразительных деталей, относящихся к коллективу в целом: то «злобно-кричащие глаза», то «тысячи бле­стящих глаз», то «чернокричащие рты», то бесчисленные «босые, истрескавшиеся, почерневшие ноги».

Из всего людского потока крупным планом, за исключением командира Кожуха, писатель выделяет фигуру крестьянки — бабы Горпины, в которой обобщены основные черты массы, стоящей за ней. Образ бабы Горпины помогает прояснению основной идеи «Железного потока»: за время мучительно-трудного похода его участники прошли школу воспитания, которая помогла им освобо­диться от глубоко укоренившихся собственнических инстинктов, от рабской привязанности к покинутому домашнему скарбу. Эта тема преодоления собственничества в сознании крестьянских масс ре­шается в те же годы в произведениях Сейфуллиной, Неверова, мо­лодого Шолохова.

В отличие от Малышкина Серафимович одновременно с Фур­мановым, автором «Чапаева», художественно правильно решил во­прос о взаимосвязи народной массы и ее руководителя.

«Кожух — герой и не герой, — говорит писатель в ответ на одну из читательских записок. — Он не герой потому, что если бы его не сделала масса своим вожаком, если бы она не влила в него свое содержание, то Кожух был бы самым обыкновенным человеком. Но в то же время он и герой, герой потому, что масса не только влила в него свое содержание, но и шла за ним и подчинялась ему, как командующему»!

Кожух воплощает организованную волю пролетариата, хотя, по словам писателя, это руководство пролетариата только «молчаливо подразумевается» и недостаточно ярко подчеркнуто. Кожух как руководитель противопоставлен не только грузинскому меньшевику, выхоленному князю Микеладзе, враждебному по отношению к сол­датской массе; он чужд и анархически настроенному Смолокурову, разлагающему отряд своей недисциплинированностью и дешевой демагогией.

Несмотря на то, что характер Кожуха не раскрыт во всей мно­гогранности, несмотря на то, что на нем лежит печать некоторой абстрактности (ср. внешний портрет с постоянным подчеркиванием «железных челюстей», «железных желваков», «железного голоса» героя), в целом образ современного героя, созданный Серафимови­чем, явился значительным достижением советской литературы. Ав­тор показывает Кожуха как искусного командира, прекрасного ор­ганизатора, как воспитателя масс, знающего, что только на основа­нии собственного жизненного опыта народ убеждается в правоте тех или иных идей. Сын «вековечного батрака», он отдает себе от­чет в том, что руководит невиданной еще в истории армией, кото­рая управляется небывалыми еще законами, армией, которая спо­собна творить чудеса.

«Железный поток» Серафимовича отличается художественной завершенностью, строгой и последовательной подчиненностью всех его компонентов единому целому, основной идее. На эту «сораз­мерность частей» как на одно из достоинств произведения указы­вал Фурманов в статье, посвященной «Железному потоку».

И композиция произведения с его обрамляющими главами, и принцип изображения массы и отдельных героев, и характер пейзажа с преобладанием образа шумящего потока, и особенности лексики с настойчиво повторяющейся метафорой, связанной с по­током («льется человеческий поток», «выливались воинские мас­сы», «растекается людское море»), с постоянным метафорическим эпитетом «железный», напоминающим о железной воле железных людей, завоевывающих свое счастье, — все стилевые особенности подчинены основному замыслу этой героической эпопеи.

Своеобразие, колорит времени, пеструю картину живой, бурля­щей жизни Серафимовичу удалось передать с помощью неожидан­ного сочетания глубоко трагических сцен и народно-бытовых, жан­ровых картин, овеянных теплом, задушевным юмором, с помощью контрастов в языке (высокой, книжной, торжественной лексики, ораторского синтаксиса, соответствующего героическому пафосу произведения, и народного просторечия, вульгаризмов, разговор­ных интонаций).

Незаметные переходы от речи героев к авторской речи, при­ближающейся порой к народному сказу, связаны с народно-эпиче­ской традицией, отчетливо ощущающейся в произведении.

Фольклорные образы, в свое время творчески использованные Гоголем в его эпопее «Тарас Бульба», вновь оживают на страни­цах «Железного потока», повествующего о революционном, патрио­тическом подвиге народных масс. Отчетливо ощущаются в произ­ведении Серафимовича и непосредственные традиции героического эпоса Гоголя с его пафосом, поэтически-вдохновенными интона­циями.

«Железный поток» популярен не только у нас, но и за рубе­жом. Эпический размах повествования о народных массах, про­бужденных революцией, отвечает чаяниям народов в их борьбе с внутренней контрреволюцией и империалистической агрессией.