Издательство сатирических и юмористических журналов в конце 20-х годов

В годы нэпа, в годы временного оживления буржуазных эле­ментов в молодой республике, исключительное значение приобре­тает советская сатира. Борьба за социалистический уклад жизни требовала полного освобождения от неизжитой еще, цепкой идео­логии мещанства. Этой цели служило гневное оружие сатиры.

В 20-х годах начали один за другим выходить сатирические и юмористические журналы, такие, как «Смехач» (1922—1928), «Красный перец» (1922—1926), «Бегемот» (1924—1928), «Ла­поть» (1924—1933) и др. Журналы этого типа издавались не только в Москве и Ленинграде, но и в ряде областных центров.

Наибольшей популярностью среди сатирических журналов пользовался «Крокодил», издающийся с 1922 г.

В период нэпа значительно активизировались в качестве сати­риков Д. Бедный, В. Маяковский, прославившиеся уже в годы гражданской войны своими сатирическими стихами-плакатами, са­тирическими лозунгами. Маяковский в статье «Можно ли стать сатириком?» и в предисловии к сборнику «Маяковский улыбается. Маяковский смеется. Маяковский издевается» ратовал за разви­тие сатиры, призывая советских писателей «вооружаться сатири­ческим знанием».

В предисловии к сборнику своих стихов он писал: «18, 19, 20-ый годы — упадок сатиры.

Больше чем драматическое, белое окружение не позволяло нам- чистить себя чересчур рьяно.

  • Метла сатиры, щетка юмора — были отложены.
  • Многое трагическое сейчас отошло.
  • Воскресло количество сатиры»

Активизации сатирических жанров сопутствовало расширение их тематического диапазона. Но, пожалуй, центральной проблемой сатиры этих лет явилось разоблачение мещанства в разнообраз­ных его проявлениях.

Западноевропейское мещанство послужило мишенью для са­тиры И. Эренбурга, слабой стороной которой являлось, однако, ограниченное представление автора о перспективах строительства социализма.

«Необычайные похождения Хулио Хуренито...» (1922), «Трест Д. Е....» (1923) — это политические романы-памфлеты, в которых разоблачается лицемерие буржуазной морали, гнилостность бур­жуазной культуры, ложь мещанских нравов, ханжество буржуаз­ной юстиции как наиболее яркое выражение государственного по­рядка капиталистического Запада.

Сатирические образы героев этих памфлетов — и предприимчи­вого мистера Куля с его политикой грабежа и наживы, и месье Деле — типичного французского буржуа, поглощенного исключи­тельно своими доходами, и носителя будущей фашистской доктри­ны, кровожадного Карла Шмидта, и организаторов треста по уни­чтожению Европы во главе с «великим авантюристом» Энсом Боо- том — все эти образы, выполненные в откровенно условной манере, приобрели обобщающий смысл, выросли в своего рода символы, вышедшие за узкие рамки своего времени.

«Помните ли вы мистера Куля из первого нашумевшего ро­мана Эренбурга?—пишет Константин Федин в статье, посвящен­ной автору «Хулио Хуренито». — Мистер Куль приказал штампо­вать на орудийных снарядах, изготовлявшихся его заводами, изо­бражение оливковой ветви мира. Мистер Куль процветает и по­ныне, спустя тридцать лет после выхода романа Эренбурга...

...Памфлеты его вырастают, при всей конкретности, в обобще­ние, он судит одного противника, а кажется — под судом целый вражеский стан».

Главный герой Эренбурга — Хулио Хуренито — это беспро­светный и беспринципный скептик и анархист, не верящий не только в настоящее, но и в будущее. Однако глазами именно этого тероя показана в романе Эренбурга и наша советская действитель­ность, которая, естественно, представала в крайне смещенных ра­курсах. К изображению новых ценностей, завоеванных Советской страной в борьбе за социализм, обратится Эренбург позднее, уже в 30-х годах.

Как мастер советской сатиры выступает после возвращения на родину А. Толстой. В гротескном образе безликого мещанина Невзорова («Похождения Невзорова или Ибикус» — 1925) разо­блачал писатель многоликого врага революции.

С ограбления антикварной лавки начинается головокружитель­ная карьера незаметного конторщика «со второго двора на Мещан­ской улице», «ни блондина, ни шатена», бежавшего в дни Октя­бря в белогвардейскую Одессу.

Русский граф Невзоров, французский аристократ конт Симон де Незор, турецкий подданный Симон Невзораки и, наконец, грек Семилопид Невзораки — таковы чудесные превращения Семена Ивановича. В поисках «покойного и солидного места под солнцем» он видит свое «отечество» там, где «сидишь за самоварчиком, и ни одна рожа не лезет к тебе смущать покой».

«Похождения Невзорова» — это злая, хлесткая сатира на белогвардейщину, острое разоблачение самодовольной пошлости, зоо­логического, тупого эгоизма мещанина, одержимого одной «иде­ей»— урвать от жизни «свой кусок». Блестящий комедийный та­лант А. Толстого нашел достойное применение в этой сатире, где комические ситуации, языковые каламбуры, гротескные образы, басенные аллегории сочетаются с пафосом социального обличения.

Сатирическая тональность характеризует и ряд рассказов А. Толстого, в которых в гротескной форме изображены фигуры разжиревших нэпманов, заплесневевших обывателей («Случай на Бассейной улице», «Счастье Аверьяна Мышина», «Сожитель» и др.). «Нэповский красный купец, — писал впоследствии А. Тол­стой, — это смешная и жалкая карикатура на европейского бур­жуа, это жуликоватый, увертливый приспособленец, — маркитант, раскинувший свою жалкую палатку среди лагеря суровых солдат, отдыхающих между двумя боями».

К рассказам А. Толстого о нэпе непосредственно примыкали сатирические рассказы В. Катаева («Первомайская пасха», «Эк­земпляр», «Пробкин» и др., 1924—1925) и его повесть «Растрат­чики» (1926). В этих произведениях зло осмеивались нелепые по­пытки воспрянувших в годы нэпа мещан реставрировать старые порядки.

Нэпмановские нравы мещан и пошляков подверглись осмеянию в юмористических рассказах О. Форш — «Обыватели» (1923), «Летошний снег» (1925), «Московские рассказы» (1926), объеди­ненных впоследствии в отдельный сборник «Пятый зверь» (1927). Анекдотическая ситуация, на которой строятся обычно рассказы О. Форш, бытовой гротеск помогают автору обнажить пустоту, никчемность и ничтожество своих «героев».

Советские сатирики 20-х годов обличали в основном то, что уже самой историей было обречено на гибель. Однако уходящий с исторической арены враг был еще очень опасен и не сдавал без боя своих позиций. Образы бывших «столпов общества», «послед­них могикан» купеческо-мещанского мира запечатлел Л. Леонов в «Записках Ковякина».

При всем разнообразии сатирической прозы 20-х годов, пред­ставлявшей собой обильный поток фельетонов, новелл, повестей, романов, начиная от «Шутейных рассказов» В. Шишкова и кончая «Маленькой трилогией» Ф. Гладкова, «Двенадцатью стульями» Ильфа и Петрова, можно говорить об основных типах советской сатиры этих лет.

Весьма характерна была комичная фигура потревоженного ре­волюцией обывателя, которую изображал в своих рассказах М. Зощенко, один из наиболее талантливых, оригинальных юмо­ристов 20-х годов.

«Цель его сатиры, — отмечал К. Федин в статье, посвященной Зощенко, — добытчики личного счастья, люди однобоких качеств, умеющие только брать, принимающие за должное все, что они по­лучают, не желающие давать ни крошки того, что от них требуют. Пр иобретатели личных благ, иногда лирические, иногда грубые, изредка хитроумные, всегда алчно-практичные»

Такие рассказы Зощенко, как «Аристократка», «Баня», «Брак по расчету», «Семейный купорос», «Кузница здоровья» и многие другие, сразу же получили широкое признание в читательской массе. Построенные зачастую как занимательные истории эти рас­сказы были щедро уснащены бытовым жаргоном. Писатель, обла­давший замечательным даром иронии, стремился воссоздать ме­щанский говор, представлявший собой своеобразный сплав книж­ной и вульгарной речи, комически переосмыслявший новую, рево­люционную фразеологию, чуждую мещанину-обывателю.

Такая форма разговорного «сказа» отнюдь не свидетельство­вала о слиянии писателя с его героями, как это порой утверждала критика. Введение героя-рассказчика, становившегося предметом осмеяния, являлось одним из способов своеобразного саморазобла­чения мещанства, его убогого, закостенелого мирка.

Мастер юмористической новеллы, динамичной по своему сю­жету, строящейся на смешных ситуациях и комических конфлик­тах, М. Зощенко иной раз в ущерб социальным обобщениям увле­кается внешней развлекательностью, подчас однообразной по приемам.

Внутренние противоречия заметно давали себя знать в сатири­ческих произведениях П. Романова, В. Шишкова, М. Козырева и других авторов, разрабатывавших узко «бытовую» тематику, лите­ратурно-условные типы.

В эти же годы И. Ильф и Е. Петров, активно сотрудничая в периодической печати, накопили богатый материал, легший в осно­ву «Двенадцати стульев». Работая над романом, они переходили от отдельных наблюдений, становившихся темой коротких заметок и корреспонденций, к решению несравненно более сложных задач, связанных с созданием широкого художественного полотна. Под их пером ожила целая галерея типов, заслуживающих сатирического обличения. Бывший предводитель дворянства Киса Воробьянинов, отец Федор, незадачливые деятели «Союза меча и орала» — та­кова одна группа «героев», представляющих собой живые релик­вии рухнувшего старого общества. В обрисовке этого противника, который уже не раз попадал под сатирический обстрел, Ильф и Петров сумели найти свежие краски. Но общий диапазон романа шире и глубже. Авторы все более раздвигают рамки своего по­вествования, они разоблачают и тех, кто, подобно поэту-халтур- щику Никифору Ляпису, всячески пытается приспособиться к но­вой действительности. Стремление обнажить всю нелепость этих претензий и обусловливает постоянное обращение писателей к ору­жию смеха.

Проявляя неистощимое остроумие, богатство выдумки, Ильф и Петров добиваются комического звучания уже в названиях глав («Знойная женщина — мечта поэта», «Курочка и тихоокеанский петушок» и т. п.). Повествование о похождениях Остапа Бендера перебивается вставными новеллами и главами, ироническими от­ступлениями о покупке матраца или успехах статистики. Близкие к форме романа-обозрения «Двенадцать стульев» не лишены внеш­ней пестроты, фрагментарности. Но все их части тесно и динамиче­ски связаны между собой. Так, вслед за юмористически окрашен­ной характеристикой редакции газеты «Станок» как ее непосред­ственное продолжение появляется глава о Никифоре Ляписе («Ав­тор «Гаврилиады»), которая внутренне перекликается и с после­дующим описанием трюкачеств театра Колумба. И если в каждом из таких звеньев сплошь и рядом преобладают юмористические тона, то в целом картина получает острое сатирическое освещение. Вот почему внешне «мягкая» манера не помешала Ильфу и Пет­рову со всей определенностью и бескомпромиссностью произнести свой приговор над жалким миром обывателей и приспособ­ленцев.

Среди них несколько особняком стоит фигура главного героя романа — Остапа Бендера. Он смел, изобретателен, энергичен. И не только читатель, но и сами авторы готовы подчас с симпатией сле­дить за проделками и удачами Бендера. Показательно, что речь «великого комбинатора», обильно уснащенная пародийными тирадами и остроумными афоризмами, порой оказывается очень близ­кой к прямому авторскому тексту. Иными словами, авторы в ряде случаев как бы передают свои функции Остапу Бендеру, через него и с его помощью иронически освещают различные проявле­ния ротозейства, пошлости, ограниченности и т. п. При всем том Ильф и Петров дают почувствовать, что позиция превосходства Бендера временная. Так появляется знаменательное описание встречи с Персицким и другими автомобилистами из «Станка»: «...Бендер приветственно помахал рукой. Персицкий, сидя у руля, сделал ручкой. Но Персицкий уехал в прекрасном автомобиле к сияющим далям, в обществе веселых друзей, а великий комбина­тор остался на пыльной дороге с дураком компаньоном». Отсюда тянутся нити к заключительным страницам романа, на которых Бендер становится жертвой вероломного убийства, а Воробьяни- нов, перерезавший горло своему «шефу», также терпит поражение, ибо злополучные бриллианты мадам Петуховой уже найдены и на них построен рабочий клуб. Эта символическая концовка все же несколько декларативна, и к завершению судьбы Остапа Бендера, как и к более углубленному решению некоторых других вопросов, Ильфу и Петрову еще предстояло вернуться в «Золотом теленке»

Однако уже в своем первом романе молодые писатели доби­лись убедительной победы, имевшей важное значение для разви­тия сатирической прозы. Хотя внешне Ильф и Петров не разры­вали со сложившимися здесь устойчивыми традициями (занима­тельный сюжет, предпочтение юмора и т. п.), тем не менее они соз­дали произведение нового качества, в котором сходные приемы были переключены в другой план, подчинены широко понятым за­дачам осмеяния обывательщины, мещанства и прочей «дряни». Это ставит «Двенадцать стульев» в один ряд с наиболее значитель­ными явлениями сатирической литературы, и в част­ности с комедиями Маяковского «Клоп» и «Баня».

Гневное обличение старого у советских сатириков сочеталось с утверждением и воспеванием нового, передового, пережитки прошлого, тормозившие развитие социализма, обличались с по­зиций того общества, которое уверенно и твердо завоевывало будущее.

...Старья прокурор, строкой и жизнью стройки защитник, — так метко определил в свое время задачу советской литературы В. Маяковский. Именно с таким пониманием сатиры связано ее развитие на путях социалистического реализма.