Героические боевые дела и дни прославленной армии Буденного

Образ человека, опаленного огнем революции, человека, в пси­хике и поведении которого причудливо переплетаются старые пред­рассудки и навыки с новой, еще не устоявшейся моралью, — этот образ все больше привлекал внимание советских писателей.

Попытку ответить на вопрос о бойце-современнике сделал один из своеобразных художников своего времени — И. Бабель, творче­ство которого было в основном связано с 20-ми годами, автор цикла романтических новелл «Конармия» (опубликованы в 1923—1925 гг.).

Однако, несмотря на то, что Бабель — сам участник боев Пер­вой Конной, несмотря на то, что он прошел с ней нелегкий путь по изрытым снарядами, разбитым дорогам, по сожженным полям, мимо польских фольварков, горящих костелов, несмотря на то, что он видел воочию героические боевые дела и дни прославленной армии Буденного, ему не удалось воссоздать ее целостный, исто­рически неповторимый облик. Характер буденновца, конармейца, человека новой переломной эпохи в его подлинно реалистической глубине остался невоплощенным в книге Бабеля.

Показателен самый отбор фактов, людей, явлений у Бабеля. Бабеля привлекало все необыкновенное, незаурядное, чрезвычай­ное, исключительное, экстравагантное, противоречивое и в людях, и в их психике, и в событиях, и в быту, и в самой эпохе граждан­ской войны.

В новелле «Сын рабби» рассказчик, складывая в сундучок рас­сыпавшиеся вещи умирающего красноармейца Брацлавского, сына раввина, находит среди них «мандаты агитатора и памятки еврей­ского поэта... на полях коммунистических листовок теснились кривые строки древнееврейских стихов. Печальным и скупым до­ждем падали они на меня — страницы «Песни песней» и револь­верные патроны».

В этом описании — ключ к пониманию Бабелем эпохи (первые годы революции, гражданская война), полной противоречий, контрастных сочетаний, несоединимых представлений, полярных край­ностей.

Безымянный

Праздничная сторона революции сочетается в новеллах Бабеля с изображением трагической суровости, обыденное и простое укла­дывается рядом с возвышенным и величавым.

Этот принцип контраста в жизни, в быту, на войне распро­страняется и на характеры бойцов. Сочетание жестокости и чело­вечности, необузданного своеволия с трогательной, почти материн­ской нежностью, стихия инстинктов и разумного чувства долга, грубости и товарищеской солидарности — таковы психологические контрасты, характерные для конармейцев Бабеля.

Комвзвод Балмашев («Соль») проявляет отеческую заботли­вость по отношению к женщине, которую он принимает за мать. Но он же собственноручно стреляет в нее, «смывает позор с лица трудовой земли и республики», когда узнает, что она его обма­нула, что в руках у нее не «дите» было, а «добрый пудовик соли».

Конармеец Курдюков, бесстрашно сообщающий в письме к ма­тери, как он с братом «кончал папашу» — командира роты у Дени­кина, в то же время трогательно заботится о судьбе любимого коня Степки («Письмо»).

Драматические эпизоды, связанные с убийством, насилием, кровью, соседствуют с описанием будничных дел. И оттого, что не­редко «страшное» дается рядом с мелочными, бытовыми деталями, оно становится еще страшней и драматичнее (ср. обезображенный труп поляка и рядом валяющаяся тетрадка, в которой записаны «карманные расходы, порядок спектаклей в краковском драматиче­ском театре и день рождения женщины по имени Мария- Луиза»). Еще большую напряженность создает полное бесстрастие рассказчика, повествующего о смерти, убийствах, пролитой крови. «Кудря правой рукой вытащил кинжал и осторожно зарезал ста­рика, не забрызгавшись». В контрастном плане, без полутонов, даются и описания быта, и пейзаж — картина убогого местечка, в котором от всех людей «несет запахом гнилой селедки», и ря­дом — поместье графов, освещенное луной «зеленой, как ящери­ца», графские луга и плантации, «скрытые муаровыми лентами сумерек».

В описание героической атаки Первой Конной под Чесниками вклинивается эпизод о случке лошадей. «Ветер прыгал между вет­вями, как обезумевший заяц, вторая бригада летела сквозь гали­цийские дубы, безмятежная пыль канонады восходила над зем­лей, как над мирной хатой. И по знаку начдива мы пошли в атаку, незабываемую атаку при Чесниках»—так заканчивается рассказ «Чесники».

С этой поэтизацией обыденного связана у Бабеля и своеобраз­ная натуралистическая экзотика. Беспощадно и нарочито обнажая грубую физиологичность, писатель одновременно как бы лю­буется ею.

Эскадронный Трунов, «приканчивая» белогвардейцев, «всунул пленному саблю в глотку. Старик упал, повел ногами, из горла его вылился пенистый коралловый ручей».

У Бабеля равно эстетизированы и лирический пейзаж, и муаро­вые сумерки, и таинственный свет луны, и старый костел, ослепи­тельный, как декорация, и физиологические детали, и обильно лью­щаяся кровь.

Эта манера письма Бабеля — не внешний поэтический прием, а результат его романтического мироощущения, романтического восприятия жизни, которая преломляется в его сознании свое­образной бытовой экзотикой.

«Мы оба смотрели на мир, как на луг в мае, как на луг, по ко­торому ходят женщины и кони» — это оброненная как бы случайно фраза рассказчика, относящаяся к нему и к его боевому другу, в какой-то мере характеризует авторское видение мира.

В. Шкловский со свойственной ему любовью к парадоксам в свое время имел в виду именно эту сторону миросозерцания Бабеля, когда писал: «...Бабель увидел Россию так, как мог увидеть ее француз — писатель, прикомандированный к армии Наполеона» К Конармия для Бабеля прежде всего экзотична, ее быт воссоздается писателем-романтиком не в его жизнен­ном правдоподобии, а в нарочито условной, почти гротескной форме.

Это тяготение к экзотике и определило непосредственный пере­ход Бабеля от «Конармии» к «Одесским рассказам». Словесная живопись «Одесских рассказов» принципиально ничем не отли­чается от узорчатой языковой ткани книги о бойцах армии Бу­денного.

В этой обнаруживающейся неожиданно общности изображения таких принципиально разных объектов и сказывается эстетски созерцательный подход автора к жизни, поиски им экзотики в быту, в характерах, в ситуациях. Именно эта сторона творческого метода Бабеля, который не понял основной сущности людей Кон­армии, вызвала такой резкий отпор со стороны С. М. Буденного, не нашедшего в рассказах советского новеллиста тех жизненно правдоподобных образов бойцов, с которыми он сражался бок о бок на полях гражданской войны.

По-иному оценил книгу «Конармия» А. М. Горький. Он ее защищал потому, что и бытовая экзотика, и ультранатуралистическая окраска событии и эпизодов, воссозданных в рассказах, и эстетизированные детали не заслонили для него, Горького, тех черт гуманизма, защитником которого выступил Бабель. Правда, этот гуманизм не был боевым, общественно-активным, он не лишен налета абстрактности, созерцательности.

В «Конармии» поэзия забубенной вольницы, романтического своеволия сливается со стихией жестокости. Не знает жалости молодой кубанец Прищепа к своим односельчанам, которые расхи­тили его дом, имущество после того, как белые убили его родите­лей. «Прищепа ходил от одного соседа к другому, кровавая печать его подошв тянулась за ним следом».

«Потоптал» своего барина Никитинского его бывший пастух Павличенко Матвей Родионыч, «потоптал» за жену свою Настю, за свое прошлое бесправие и унижение, за всю свою горькую жизнь у барина.

Не знает жалости и эскадронный Трунов, отдающий свою жизнь Родине, не только к военнопленным, но и к своим, когда они позорят молодую Республику. «Измена!» — кричит эскадронный, торопливо вскинув карабин на плечо и стреляя в конармейца Андрюшку, воспользовавшегося «барахлом» убитых пленных. «Республика наша советская живая еще, рано дележку ей де­лать...»

Эта стихия жестокости, вызванная большей частью местью за прошлое, не пугает Бабеля. Он видит за ней историческую правду людей новой, выковывающейся морали. Правда на стороне тех, по мысли писателя, кто, не жалея ни собственной жизни, ни жизни врагов, которые становятся на пути революции, завоевывает бу­дущее.

А. Блок увидел, как известно, в двенадцати марширующих красноармейцах, еще не свободных от грязи прошлого, от крови и насилия («На спину б надо бубновый туз»), революционную правду поднявшихся к новой жизни народных масс:

  • Революцьонный держите шаг!
  • Неугомонный не дремлет враг!

Подобно Блоку, Бабель в своих конармейцах, пусть еще захва­ченных слепой стихией ненависти, исторического возмездия за прошлое, не знающих силы пролетарской дисциплины и сознатель­ности, увидел «гордую фалангу», бьющую «молотом истории по наковальне будущих веков».

И автор верит своему герою Галину из рассказа «Вечер», ко­торый убежден, что «кривая революции бросила в первый ряд казачью вольницу, пропитанную многими предрассудками, но ЦК, маневрируя, продерет их железною щеткой...»

Книга Бабеля — это противопоставление рассказчика-интеллигента в очках, «с чирьями на шее, с забинтованными ногами», ин­теллигента, скованного еще старой моралью, людям, выходящим на арену будущей истории, не знающим ни размагничивающей рефлексии, ни унизительной жалости, ни бесплодных разъедаю­щих сомнений, людям, путь которых тверд и уверен.

С полным правом сотрудник газеты «Красный кавалерист» го­ворит рассказчику: «Пройдет немного времени, вы увидите очи­щенное это ядро, выймете тогда палец из носу и воспоете новую жизнь необыкновенной прозой, а пока сидите тихо, слюнтяй, и не скулите нам под руку».

Полны презрительного превосходства слова конармейца Долгушева, застрелившего своего смертельно раненного товарища для того, чтобы он живым не попал врагу, слова, обращенные к тому же очкастому интеллигенту, не захотевшему запачкать кровью свои руки: «Жалеете вы, очкастые, нашего брата, как кошка мышку...»

Однако нельзя закрывать глаза на внутреннюю противоречи­вость книги и ее автора.

С одной стороны, автор, отнюдь не сливающийся с образом рассказчика, с нескрываемой иронией, подчас презрительной иро­нией относится к этому «очкастому» интеллигенту с «чистень­кой» моралью. И может быть, не без умысла и назвал Бабель своего героя-рассказчика Лютовым, для того чтобы вместе с читателем позабавиться над несоответствием фамилии психике героя.

Но, с другой стороны, ирония писателя иной раз переходит в сочувствие, когда автор предоставляет «трибуну» своему герою- рассказчику и дает ему возможность в взволнованно-лирическом тоне высказывать свои мысли и эмоции. Да и сама призма зрения рассказчика Лютова невольно суживает масштабность и величие того мира, который отражен на страницах «Конармии» и вера в победу которого вдохновляла творчество писателя.