Эпопея М. Горького «Жизнь Клима Самгина»

Над эпопеей «Жизнь Клима Самгина» М. Горький работал на протяжении более двух десятилетий. Первый том романа созда­вался в 1925—1926 гг., второй — в 1926—1928 гг., третий — в 1928—1930 гг., а с 1931 г. и до конца жизни Горький работал над четвертым томом. Замысел «Жизни Клима Самгина», как и «Дела Артамоновых», вынашивался Горьким в течение многих лет. В 1931 г. Горький рассказывал: «Эта книга затеяна мною давно, после первой революции 905—6 года, когда интеллигенция, счи­тавшая себя революционной, — она и действительно принимала кое-какое участие в организации первой революции, — в 7 и 8 го­дах начала круто уходить направо. Тогда появился кадетский сбор­ник «Вехи» и целый ряд других произведений, которые указывали и доказывали, что интеллигенции с рабочим классом и вообще с революцией — не по дороге. У меня явилось желание дать фигуру такого, по моему мнению, типичного интеллигента».

Первоначально роман Горького имел название «История пу­стой души», позднее — «Сорок лет»; затем это название перешло в подзаголовок, подчинившись окончательному заглавию —«Жизнь Клима Самгина». Смена этих заглавий весьма поучительна: в ней получили отражение разные стадии работы Горького над первой частью романа. В ранней редакции исторический фон занимал еще сравнительно скромное место, и все композиционное построение, в частности деление романа на главы, было подчинено «истории пу­стой души». Затем Горький стал расширять исторический мате­риал, подчиняя ему в ряде случаев композицию; в своих письмах Горький все чаще называл роман «исторической хроникой». В кон­це концов определился главный принцип сложной архитектоники произведения, в котором соотнесены друг с другом «история пус­той души», история «разрушения личности» Клима Самгина и ему подобных, с одной стороны, и логика развития истории — с другой. Считая себя «невольником» и «жертвой» истории, Самгин пы­тается спрятаться от нее в мнимую внутреннюю «свободу» и в мни­мую независимость своего «я», для чего мобилизует все и всякие аргументы буржуазной идеологии, все течения и оттенки индиви­дуалистического миросозерцания. В той смене настроений, через которую проходит Самгин, определяющим является ощущение, ко­торое он никогда не может в себе заглушить и которое особенно обостряется в моменты подъема революции, — что действитель­ность становится все более враждебной ему, «выжимает» его куда- то в сторону и пытается раздавить. Чем выше поднимаются волны исторических событий, тем ниже падает Самгин. Чем ближе ста­новится социалистическая революция, тем дальше Самгин отшаты­вается от нее. Чем больше выходит на авансцену истории народ, тем резче противопоставляет Самгин свою «неповторимую» лич­ность массе. Этот «революционер поневоле», как назвал Самгина Горький, все больше проявляет себя как «контрреволюционер по натуре», по горьковскому же определению.

В образе Самгина Горький создал тип, равный по значению бессмертным образам мировой литературы. Имя Самгина стало уже нарицательным — мы говорим не только о Самгине, но и о «самгинщине» как о типичном явлении буржуазной действитель­ности периода империализма, периода войн и революций. «Самгинщина» — это банкротство индивидуализма как орудия самозащиты буржуазии и буржуазной интеллигенции, банкротство мещанской психологии, которую Горький клеймил в течение всей своей жизни в образах различных «мудрецов», «умников» и «зрителей» и кото­рая была теперь разоблачена им в одном монументальном типиче­ском характере. «Самгинщица» — это страх перед революцией, пе­ред поднимающимся на борьбу народом, тот страх, который дово­дит до предела ненависть к народу и заставляет облечь эту нена­висть в фальшивые одежды псевдодемократических и псевдосоциа- листических фраз. И прежде всего «самгинщина» — это претензия на роль некоей «третьей силы», стоящей между враждебными ла­герями и сохраняющей «независимость» от них. «Я не могу заста­вить себя верить в спасительность социализма, — говорит Сам­гин.— Я уважаю свою внутреннюю свободу... Поэтому я — чужой среди людей, которые включают себя в партии, группы». О том, ка­кова истинная цена подобной «внутренней свободы», с исчерпы­вающей ясностью сказал В. И. Ленин: «Беспартийность в буржу­азном обществе есть лишь лицемерное, прикрытое, пассивное выра­жение принадлежности к партии сытых, к партии господствующих, к партии эксплуататоров».

Чтобы разоблачить «самгинщину», раскрыть ее реальное клас­совое содержание, Горький окружил Клима Самгина множеством персонажей, находящихся в постоянном взаимодействии с ним. Не­которые из них появляются лишь на мгновение, чтобы обронить одну-две фразы, один-два запоминающихся афоризма. Другие вы­ступают неоднократно — каждый раз в новом обличии, соответ­ствующем происшедшим историческим переменам. Третьи яв­ляются более или менее постоянными спутниками Самгина. Все эти многочисленные и многообразные персонажи являются носителями различных принципов, верований, идей — политических, философ­ских, эстетических и иных. Эти идеи определяют формирование сознания Самгина либо тем, что подчиняют его себе, либо тем, что отталкивают от себя и побуждают защищаться. Так, например, в юности на сознание Самгина больше всего повлияли: отец — пред­ставитель либерального народничества, пустой фразер, приучив­ший сына «выдумывать себя» и внушивший ему мысль об его пре­восходстве над другими детьми; мать — «поумневшая» после раз­грома народовольцев и привившая Самгину мещанскую «трез­вость»; учитель Томилин — идеалист, декадент, первый, подсказав­ший Самгину идею «независимости», «беспартийности»; наконец, капиталист Варавка с его взглядом на народ как на пассивный ма­териал истории, как на слепое орудие в руках «сильных» людей. В то же время вследствие той «социальной педагогики», которая с самого начала формирует характер Самгина, его отталкивают от себя все проявления подлинной одаренности, оригинальности, цель­ности, ему внушает тревогу и страх то, еще для него не ясное, что скрывается за емким словом «народ». Так и в дальнейшем на каж­дом новом этапе жизни Самгин воспринимает ряд перекрестных влияний, положительных и отрицательных токов, переживая про­цесс опустошения души, процесс, который внешне выражается в беспрерывном раздувании в Самгине его «я» и означает по суще­ству неуклонное сжимание этого «я», превращение его в систему чужих фраз, в склад чужих идей, в резервуар всего самого реак­ционного и контрреволюционного, что только выработали буржу­азные и мещанские «идеологи».

Многочисленные персонажи романа могут быть подразделены на несколько групп в соответствии с тем, как они взаимодействуют с, Климом Самгиным. Некоторые могут рассматриваться как его прямые двойники, обнажающие какие-либо из его черт и помогаю­щие понять его истинную сущность. Таков, например, Безбедов, в котором Самгин не может не видеть «некоторого, так сказать, па­родийного совпадения» с ним самим — совпадения, оскорбляющего и пугающего Клима, ибо в Безбедове цинично обнажена самгинская сущность: полная бездарность, прикрываемая потугами на оригинальность, и самый мелкий и подлый эгоизм («Валяйте, де­лайте революцию, а мне ее не нужно, я буду голубей гонять...»). Черты, близкие Самгину, открываются и в провокаторе Никоно­вой, с которой Климу было лучше, легче, чем со всеми другими женщинами; и в шпике Митрофанове, который привлекал к себе Клима своими «здравыми» суждениями о жизни. Характерно, что именно такие люди, для которых предательство стало профессией, оказывались психологически наиболее близкими Самгину. Однако гораздо больше в романе персонажей, которые могут быть названы двойниками Самгина лишь с очень большими оговорками. Это люди совсем иных характеров и судеб, но люди, которые «свихну­лись» на том же, на чем и Самгин: на индивидуалистическом от­ношении к жизни.

Одним из самых постоянных спутников Самгина в романе яв­ляется его товарищ по детским играм и по гимназии — Иван Дронов, «кухаркин сын», выгнанный из гимназии и не принятый в «высшее» общество буржуазной интеллигенции. Дронов озлоб­ляется и отдает все свои недюжинные способности и всю силу сво­его характера (все то, чего нет у Самгина) делу обогащения и за­воевания для себя места среди тех, кто его отверг. Дронов при­знается, что он чувствует себя вправе жить подло, не считаясь ни с какими моральными соображениями. Он так и живет, быстро про­двигаясь к богатству и власти. И вот такой-то человек говорит Климу и говорит с полным правом о своем «сродстве» с ним. В Дронове обнажено то, что скрыто в Самгине, то, в чем Самгин и сам себе открыто признаться не хочет: стремление примкнуть «к партии сытых, к партии господствующих, к партии эксплуата­торов».

В иных взаимоотношениях находился Клим с другим человеком,' столь же часто встречавшимся на его пути, — с Иноковым. Этот одаренный, страстно ищущий истину юноша странствует (учась «прохождению жизни» и желая «знать Россию») по югу страны и пишет своеобразные лирико-юмористические стихи и едкие га­зетные корреспонденции, возбуждающие злобу «власть имущих». Иноков своими мучительными исканиями правды, стремлением об­рести «общую идею» вызывает сочувственное внимание революцио­нерки Спивак. Но, в конце концов, в нем побеждают анархические стремления, и он вынужден, подведя итоги, признаться самому себе в бесплодности прожитой жизни. В 90-х годах в рассказе «Чи­татель» Горький писал о необходимости для каждого человека, же­лающего участвовать в обновлении жизни, иметь свою «общую идею», свою идейную программу, указывающую путь вперед. Что явилось причиной духовного краха Инокова? То, что в решающий, переломный момент он не обрел такой идеи, не усвоил революци­онного мировоззрения. Горький словно говорил читателю: такая же опасность возникала перед каждым, кто останавливался на пороге революционного мировоззрения, как это произошло с Иноковым. Самгин меньше всего стремился овладеть таким мировоззрением, глубоко ему враждебным. Он хотел доказать себе и другим, что «общая идея»—это общая фраза, одна из тех «систем фраз», ко­торыми он умел с искусством фокусника пользоваться. Но Самгин не мог не почувствовать, что для Инокова жизнь без «общей идеи» стала трагедией.

Особое место занимают в романе фигуры капиталистов, «хо­зяев» той жизни, в которой хочет найти для себя спокойное место Самгин, тех идей, которые составляют главное питание его ума. Среди этих персонажей есть и такие, которые открыто выражают буржуазные принципы: один из пионеров капиталистического «прогресса» в России — Варавка и представитель агрессивной им­периалистической буржуазии, один из поджигателей мировой вой­ны — Бердников. Есть среди персонажей романа и представители «выламывающихся» из своей среды буржуа. Наиболее значительна в этом ряду фигура мятущегося Лютова, похожего рядом своих черт на капиталиста Савву Морозова и, как и он, кончающего са­моубийством. Особенно сложен образ купчихи Марины Зотовой, играющей очень большую роль в жизни Самгина. Зотова занимает в романе своеобразное место — между Варавкой (Самгин назы­вает ее «Варавкой в юбке») и Лютовым (нечто сходное с этим «лишним человеком» буржуазии подметил в ней тот же Самгин). С Варавкой ее роднит энергия стяжательства, с Лютовым — обо­стренное ощущение того, что «разваливается бытишка наш с верха до низа».

На первый взгляд может показаться, что Зотова идет гораздо дальше Лютова и в отталкивании от своего класса.

Она называет себя ученицей большевика Кутузова и в чем-то помогает ему; многие ее рассуждения кажутся Самгину революци­онными и непонятными в устах богатой купчихи; именно ей, пре­красно осознающей цену «революционности» Самгина, принадле­жат самые меткие оценки этого человека: «временно обязанный ре­волюционер», «неизлечимый умник», «невольный зритель» и т. п. Но в то же время выясняется, что «в делах она — палач» (это утверждает Бердников, и в этом ему можно поверить), что она спо­койно вызывает в случае надобности карателей, что эта «приятель­ница» Кутузова — не кто иная, как глава религиозной секты, хлы­стовская «богородица», использующая свое положение «кормчей корабля» не только для обогащения, но й для осуществления опре­деленной идейной программы. В минуту откровенности, оговари­ваясь, что эти мысли для Кутузова не открыты, Марина Зотова раскрывает перед Самгиным свое «тайное тайных», объясняющее всю кажущуюся противоречивость ее поведения: она считает необ­ходимым — для того чтобы спасти капиталистический строй — спровоцировать преждевременный революционный взрыв, а затем «обуздать» людей с помощью утонченных форм религии. Если Самгин, чувствовавший сначала, что Зотова «занимает первое ме­сто в его жизни», стал затем относиться к ней с все большей вра­ждебностью, то только потому, что она не оправдала его надежд. «План» Зотовой оказывается беспочвенным, и тем самым обнаруживается полная несостоятельность главных самгинских расчетов, получивших выражение в его провокаторской формуле: «Револю­ция нужна для того, чтоб уничтожить революционеров».

Кроме многочисленных образов, в которых подчеркнута и об­нажена та или иная черта, роднящая их с Самгиным, большое ме­сто в романе занимает галерея характеров, противостоящих глав­ному персонажу и несущих гибель «самгинщине», как и всему ста­рому миру. Следует оговориться, что образы романа нельзя рас­сматривать лишь в связи с фигурой Клима Самгина. Такое рассмотрение было бы достаточным, если бы содержание этого произведения исчерпывалось разоблачением «самгинщины». Но со­держание романа шире. «Жизнь Клима Самгина» потому и снаб­жена подзаголовком «Сорок лет», что Горький стремился дать широкую эпическую картину, «сорок лет русской жизни», «расска­зать — по возможности — обо всем, что пережито в нашей стране за 40 лет», «изобразить с возможной полнотою сорок лет жизни России, от 80-х годов до 918-го». Горький недаром колебался в определении жанровой природы своего произведения. Работая над первой частью «Жизни Клима Самгина», он писал разным адреса­там: «... Это будет вещь громоздкая и, кажется, не роман, а хро­ника»; «кажется, это будет нечто подобное хронике, а не роман»; «...питаю намерение написать нечто вроде хроники», «пишу... некий роман-хронику...» и т. п. В то же время он сам ограничивал при­менение к его произведению термина «хроника». В «Заметке для печати» Горький указывал, что введение в его произведение, «в ряд эпизодически действующих лиц», таких исторически существовав­ших личностей, как Николай II, Савва Морозов и другие, «при­дает роману отчасти характер хроники». Как известно, в печати «Жизнь Клима Самгина» получила обозначение: «повесть». Опре­деляя своеобразную жанровую природу этого произведения, сле­дует сказать, что «Жизнь Клима Самгина» включает в себя и социально-психологический роман, освещающий историю становле­ния самгинского характера, и хронику, запечатлевающую ряд ис­торических личностей и фактов. Однако «Жизнь Клима Самгина» не покрывается этими определениями. И этот роман и эта хроника являются составными частями произведения, которое в целом имеет все основания называться эпопеей в самом широком смысле этого понятия. Эта эпопея показывает народ как решаю­щего участника борьбы классов, как творца истории, революцион­но преобразующего мир.

С очень сложной и своеобразной жанровой природой «Жизни Клима Самгина» связано и ее композиционное своеобразие, опре­деленное тем, что действительность дана здесь сквозь призму самгинского сознания. Понятно, какое, значение имеет для разоблаче­ния Самгина изображение исторического процесса, но гораздо менее понятно другое: зачем нужна для такого изображения самгинская, все обесцвечивающая и все искажающая призма? В ро­мане о Самгине говорится: «Он жил среди людей, как между зер­кал, каждый человек отражал в себе его, Самгина, и в то же время хорошо показывал ему свои недостатки. Недостатки ближних очень укрепляли взгляд Клима на себя как на человека умного, прони­цательного и своеобразного». Человек, рассматривающий всех окружающих людей как зеркала, отражающие позитивно или нега­тивно его «я», сам является кривым зеркалом жизни, — таков и есть Самгин. Зачем же понадобилось Горькому, пожелавшему «изобразить с возможною полнотою сорок лет жизни России», по­добное зеркало?

Необходимо прежде всего отметить, что в горьковской эпопее дано не одно, а два зеркала, в которых попеременно, а иногда и одновременно отражаются все люди и события: самгинское, иска­жающее действительность, и авторское, возвращающее читателя к подлинной реальности. Автор осуществляет критику и исправле­ние самгинского восприятия жизни с помощью нескольких прие­мов. Во-первых, впечатления и оценки Самгина корректируются впечатлениями и оценками других персонажей, главное значение имеют при этом суждения, высказываемые представителями на­рода, деятелями Коммунистической партии, особенно Кутузовым. Вспомним хотя бы, что рассказ Самгина о революционных собы­тиях 1905 года, сосредоточивающий внимание на крови и жертвах и подсказывающий мысль о бесплодности их, оценивается больше­виком Дунаевым как «штучка, устрашающая для обывателей». По­том и Кутузов разбивает подобного рода взгляды словами о необ­ходимости понесенных жертв для грядущей победы. Во-вторых, сама жизнь беспрерывно вносит поправки в самгинское восприя­тие ее. Так, декабрьские события 1905 года показали всю несостоя­тельность стремления Самгина увидеть в похоронах Баумана сим­вол похорон революции. Наконец, роль постоянного корректиров­щика играет тон романа, та «сокровенная» сатира, о которой гово­рил А. В. Луначарский в статье «Самгин».

Горький нередко раскрывает самую механику искажения дей­ствительности в самгинской призме. Рассказывая о том, как пора­зила Самгина сила чувства Маракуева, Горький пишет: «...В ис­кренности этого чувства Клим не смел, не мог сомневаться, когда видел это живое лицо, освещаемое изнутри огнем веры. Потом про себя Самгин все-таки называл этот огонь бенгальским, а речи Ма­ракуева—фейерверком». Такую же роль играют и многие пейзажи романа, в которых раскрывается (и тут же корректируется) сам­гинское восприятие мира как чего-то зыбкого, колеблющегося, го­тового обрушиться и задавить. То же самое можно сказать и о сложной системе изречений — лейтмотивов, проходящих через весь роман. Связанные с эпизодами, весьма неприятными для Самгина, эти изречения постепенно утрачивают в его сознании свой реаль­ный смысл и превращаются в один из способов «преодоления» действительности. «Да был ли мальчик-то, может мальчика-то и не было?» — эта фраза, десятки раз возникая в памяти Клима, слу­жит ему средством оттолкнуться от всего враждебного. Но чита­тель не забывает, что мальчик-то был, а перестал быть, погиб только из-за малодушия, из-за подлой трусости Самгина.

Самгинская призма не мешает в романе изображению реальной действительности, ибо сама является здесь предметом беспощадно критического изображения. Однако дело не только в том, что эта призма, корректируемая указанными способами, не мешает прав­дивому изображению жизни; в определенном смысле она и помо­гает ему: создается один из возможных, идейно и художественно «выгодных» аспектов отображения бурной революционной эпохи. Корректировка самгинского видения мира превращается у Горь­кого в разоблачение тщетных потуг Самгина не замечать поступа­тельного хода истории, не замечать ничего, что несет гибель ста­рому миру. В своих попытках опровергнуть неопровержимое Самгин отнюдь не безоружен. Нет такой буржуазной идейки, которую он не использовал быт, нет такого реакционного «учения», которое он не подхватил бы. Вследствие своей бездарности и безликости он собрал воедино в своей мозговой шкатулке все течения, все от­тенки буржуазной идеологии, все аргументы мещанских «умников» и «мудрецов». И вот, несмотря на все это, действительность кру­шит самгинские идеологические заслоны и заставляет его трепе­тать перед ней. Может ли быть более наглядное свидетельство ду­ховного банкротства старого мира и непобедимости новых обще­ственных сил, новых идей, овладевших многомиллионными мас­сами? Все художественные средства, используемые Горьким в романе, в том числе и «сокровенные» сатирические элементы, слу­жат в конечном счете одной цели: вдохновенному утверждению победы нового мира, торжества идей коммунизма.

Говоря о «хроникальном» материале романа, следует вспомнить, что в нем запечатлено множество исторических событий и эпизо­дов: Всероссийская нижегородская выставка, Ходынка, 9 Января, похороны Баумана, Декабрьское восстание в Москве и т. д., вплоть до картины Октябрьской революции и эпизодов начала граждан­ской войны, которыми должен был, по замыслу Горького, осуще­ствленному лишь в черновых набросках, закончиться роман. Вся эта историческая панорама, портреты исторических деятелей (в «Жизни Клима Самгина» был подведен итог творчества не только Горького-романиста, но и Горького-мемуариста) вырастали не просто из памяти писателя: они были результатом тщательного изучения работ В. И. Ленина об эпохе империализма, трудов ис­ториков, мемуарной литературы и т. п. Однако историческая «хро­ника» в «Жизни Клима Самгина» — лишь фундамент, над которым позвышается широкое, обобщенное, подлинно эпическое изображе­ние судеб различных классов в условиях развертывающейся на­родной революции, руководимой Коммунистической партией. На протяжении четырех частей романа Самгин неоднократно стано­вится свидетелем народных демонстраций, и каждый раз он убе­ждается в усилении сплоченности людей, в росте их решимости и силы. Меняются по своему характеру выступления масс, становясь все более организованными и мощными. Меняется народ в лице его различных представителей, даже таких, как неграмотная при­слуга Анфимьевна: Самгин видел в ней безропотную, терпеливую «рабыню» и считал ее, поэтому типичнейшей представительницей народа, но она разрушила все его представления на этот счет, ко­гда стала в 1905 году помогать «своей» баррикаде.

Наибольшее значение в ряду положительных героев горьков­ской эпопеи имеют фигуры большевиков — Кутузова, Елизаветы Спивак, Якова и других. Говоря в 1925 г. о начатом романе «Жизнь Клима Самгина», Горький указывал: «На всем протя­жении романа показываю, как формировались большевистские идеи».

Формирование этих идей раскрыто особенно широко на примере Кутузова. Опираясь на мысли Ленина, Кутузов развивает целую систему идей, враждебных «самгинщине» и разоблачающих ее. Представлению о «духовно свободном» человеке как о «неповтори­мой», «выдающейся» личности, стоящей над массами, он противо­поставляет свое представление о духовной свободе — свободе служения народу в качестве «мастерового революции». Мнимому «героизму» фразы и позы, «героизму на час» он противопостав­ляет «героизм на всю жизнь», героизм повседневный, «буднич­ный», свойственный борющейся народной массе. Появляясь в са­мые напряженные моменты повествования — в моменты решающих исторических событий, Кутузов как бы осуществляет суд истории над Самгиным и «самгинщиной», предуказывая то возмездие, ко­торое должна была принести социалистическая революция ренега­там и отщепенцам самгинской породы. А за Кутузовым и его това­рищами вырисовывается гигантская фигура, вызывающая все большую ненависть у Самгина и ему подобных: фигура подлин­ного вождя масс, черпающего свою силу в единстве с ними, — В. И. Ленина. Характерна следующая заметка о Ленине из на­бросков финала романа: «Он как-то врос в толпу, исчез, растаял в ней, но толпа стала еще более грозной и как бы выросла». Значение этой заметки станет еще более ясным, если вспом­нить, что вслед за ней идет другая, противопоставляющая великому вождю народных масс мнимого «вождя» и «героя» эсеровской фор­мации.

«Жизнь Клима Самгина» не могла не оказать огромного влия­ния на все развитие литературы. Уже сама эпическая широта этого произведения, умение автора соотнести все индивидуальные судьбы с поступательным движением истории явили высокий образец ис­кусства социалистического реализма. Столь же важен был и при­мер исключительной широты и глубины типизации, данный в об­разе Клима Самгина и ряде других персонажей романа. Главное же заключалось в богатейшем идейном содержании «Жизни Клима Самгина» — в изображении банкротства индивидуализма, духов­ного краха мещанского «строя души».

Актуальность романа, его боевую направленность против носи­телей индивидуалистической, мещанской психологии помогает по­нять публицистика Горького рассматриваемого периода, разобла­чавшая современных самгиных — «механических граждан», «умни­ков», «старичков», «зрителей» и т. п. Это же помогают понять и некоторые высказывания Горького по вопросам истории литера­туры, в частности высказывания, связанные с изданной по его инициативе серией «Истории молодого человека XIX столетия». Указывая, что тип буржуазного интеллигента-индивидуалиста ши­роко раскрылся в период реакции, последовавшей за первой рус­ской революцией, Горький при этом замечал, что он знал этого интеллигента «...исторически, литературно, знал его как тип не только нашей страны, но и Франции и Англии. Этот тип индиви­дуалиста, человека непременно средних интеллектуальных способ­ностей, лишенного каких-либо ярких качеств, проходит в литера­туре на протяжении всего XIX века». Говоря о западноевропей­ской литературе, Горький называл при этом целую серию созданных ею характеров от Ренэ у Шатобриана и Жюльена Сореля у Стендаля до «Милого друга» Мопассана и «Ученика» Бурже, а касаясь русской литературы, отмечал эволюцию ее героев «от Печорина до Санина и далее». В одном из своих писем к Р. Роллану Горький прямо указывал, что связывает Самгина с та­кими героями, как Жюльен Сорель, «Сын века» Мюссе и другие. Горький отнюдь не приравнивал Самгина к людям, подобным Жюльену Сорелю, а еще меньше — к таким, как Онегин, Печорин и другие «лишние люди». Мысль Горького была совсем иная: он утверждал, что человек, пытающийся в наше время, время вели­кого революционного преобразования действительности, стать в позу «лишнего человека», неизбежно превращается в Самгина. Другими словами, и горьковская концепция «истории молодого человека», отразившаяся на романе «Жизнь Клима Самгина», об­ладала весьма актуальной направленностью: она должна была пре­дохранять читателей, в первую очередь молодежь, от яда индиви­дуализма.