Эпическое обобщение: «Тихий Дон» М. Шолохова, «Хождение по мукам» А. Толстого, «Жизнь Клима Самгина» М. Горького и незавершенная эпопея А. Фадеева «Последний из удэге»

В прозе 30-х годов отчетливо выявились две основные тенден­ции. Советские писатели стремились к все более глубокому раскры­тию закономерностей социалистической действительности и к соз­данию образа героя эпохи в процессе формирования его характера. Одновременно усилилась тенденция к широкому историческому осмыслению путей развития России, зарождения революционных, творческих сил народа. Эти тенденции, проявившиеся и в романах, посвященных актуальным проблемам современности, и в новаторском развитии исторического романа, сливались в некоторых про­изведениях воедино, раскрывая историко-революционное прошлое и образы тех людей, которые принимали непосредственное участие в событиях революции и гражданской войны и в первых шагах строительства советского общества. У ряда писателей возникали широкие замыслы многотомных эпических произведений о револю­ции, освещающих предысторию советского общества и революцион­ных событий, изображающих борьбу народных масс и сложные процессы перестройки человеческого сознания.

Вершинами подобного эпического обобщения были «Тихий Дон» М. Шолохова, «Хождение по мукам» А. Толстого, «Жизнь Клима Самгина» М. Горького и незавершенная эпопея А. Фадеева «Последний из удэге». Не только в этих монументальных произве­дениях, но и во многих других книгах о гражданской войне и ре­волюции в эти годы все более явственно сказывается стремление к историзму, к большому обобщению, к созданию образов, в кото­рых воплощены типические черты эпохи, раскрыты закономерно­сти борьбы и победы. К числу таких произведений можно было бы отнести и роман Н. Островского «Как закалялась сталь», в ко­тором актуальные проблемы воспитания личности большевика ре­шаются на материале гражданской войны и восстановления на­родного хозяйства; но с еще большим основанием к жанру исто­рико-революционной эпопеи относится незавершенный Н. Остров­ским роман «Рожденные бурей». К числу таких произведений от­носятся и повесть В. Катаева «Белеет парус одинокий» и роман В. Гроссмана «Степан Кольчугин».

«Счастливые молодые люди, родившиеся в Октябрьские дни,— писал Н. Островский, — должны знать, каких неимоверных уси­лий стоила рабочему классу его свобода. Только зная это, молодое поколение социализма будет так же беззаветно защищать социали­стическую родину от фашизма — этого вооруженного до зубов бандита».

Ставя перед новой своей книгой задачу раскрыть эти «неимо­верные усилия рабочего класса», Н. Островский в работе над ро­маном «Рожденные бурей» опирался не на автобиографические воспоминания, послужившие основным материалом для первой его книги (хотя и в ней ощущается сильная эпическая струя), а на изучение исторических источников, документов, фактов борьбы руководимого партией советского народа против польских панов, служивших послушным орудием в руках Антанты.

Безымянный

Роман был задуман как трилогия, но автору удалось закончить только первую книгу.

Центральное место в «Рожденных бурей», как и в романе «Как закалялась сталь», принадлежит растущим силам революции. В овеянных революционной романтикой образах Сигизмунда и Раймонда Раевских, машиниста Ковалло, Андрия Птахи, Леона Пшеничека, Олеси воплотились замечательные качества рабочего класса: самоотверженность и отвага, чувство собственного досто­инства, глубокая человечность. Им противопоставлен враждебный лагерь помещиков, капиталистов, контрреволюционного католиче­ского духовенства. Рисуя выродившуюся семью помещиков Могельницких, фабриканта Баранкевича, иезуитов и жандармов, пи­сатель стремился показать лагерь контрреволюции дифференци­рованно, оттеняя различные классовые прослойки, раскрывая сущ­ность их психологии и идеологии. В этом, хотя и не всегда удачно осуществленном, стремлении также отразились тенденции, прису­щие советской литературе этих лет.

После романа «Время, вперед!» и одноименной пьесы, явив­шихся художественным откликом писателя на всенародный подъем первых пятилеток, В. Катаев, стремясь обнаружить истоки сози­дательных сил народа, обращается к историко-революционной теме. В 1936 г. им была написана повесть «Белеет парус одинокий». По замыслу писателя — это первая книга широко задуманной че­тырехтомной эпопеи с одними и теми же, растущими вместе с вре­менем героями Уже в раннем рассказе «Родион Жуков» (о ма­тросе восставшего броненосца «Потемкин») можно узнать мотивы, развернутые в повести «Белеет парус одинокий». Написанная для детей, она сразу привлекла внимание советского читателя и вышла по своему значению далеко за круг детского чтения.

Жизненно и исторически правдиво переданная художником ат­мосфера революции 1905 года в Одессе, быстро развивающееся действие, построенное на острых драматических положениях, уме­ние увидеть мир глазами подростка и любовно вылепить харак­теры юных героев, точный «вещный» реалистический рисунок в сочетании с героической романтикой, окрашивающей повествова­ние, пленительный лиризм и тонкий юмор — все это сделало по­весть В. Катаева книгой, одинаково любимой и юным, и взрослым читателем. Писатель ввел в советскую литературу яркие об­разы Пети и Гаврика, вырастающих в процессе революционной борьбы. Повесть, посвященная героическому прошлому, раскры­вает предысторию характера советского человека, характера, сфор­мировавшегося еще в годы борьбы с самодержавием. И хотя мате­риалом книги является революционная борьба 1905 года, той эпохи, когда труд был подневольным, писатель то и дело вводит в повествование мысль о захватывающей красоте созидательного труда. Эта красота увлекает подростка, когда он наблюдает друж­ную молотьбу на крестьянском току или видит «волшебное зре­лище паянья», или когда ему открываются маленькие трудовые ра­дости тяжелого рыбацкого промысла.

В 1937 г. В. Катаев опубликовал небольшую повесть о «малень­ком и бойком» артиллеристе, крестьянине Семене Котко, «Я сын трудового народа», посвященную борьбе Украины против немец­ких оккупантов в 1918 г. В повести красочно и убедительно рас­сказано, как «шел солдат с фронта» провоевав четыре года в им­периалистическую войну 1914—1918 гг. и в годы, когда революция «утверждала правду, сотни лет снившуюся деревне», как стал он большевиком-командиром Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

И хотя в этой повести, рисующей складывавшийся в процессе революционной борьбы характер, нет прямой связи с романом «Бе­леет парус одинокий», в ней ощущается та же основная направ­ленность интересов писателя, разработка тех же проблем, которые положены в основу его большого эпического замысла. Недаром критика отмечала, что «Валентин Катаев сумел сделать события почти двадцатилетней давности злободневными, приблизить их к сегодняшнему дню...» (Н. Погодин).

Становление классового, революционного сознания молодого рабочего в дооктябрьские годы определяет развитие сюжета ро­мана В. Гроссмана «Степан Кольчугин» (1937—1940). В глубоких шахтах Донбасса, у пылающих домен выковывалась ненависть ра­бочих к эксплуататорскому классу, закалялась сталь их характеров. Несмотря на «бесчеловечные обстоятельства», существовавшие в царской России, труд в романе выступает как «огромная и добрая сила», формирующая сознание людей, сплачивающая их в коллек­тив, рождающая чувство товарищества и ответственности друг за друга.

Радостная тревога вопреки тяжести социального угнетения, со­циального бесправия прорывается, как искра, в процессе работы, в процессе «делания», подчинения инструмента, машины, гигантских механизмов человеческой воле.

Это чувство знает «и лысый старик машинист, открывший под­дувало паровоза, мчащего огромный товарный состав по уклону железнодорожного полотна; знает его и многоопытный запальщик, отпаливший бесчисленные бурки, когда, оглядев в последний раз тихий забой и ласковый язычок лампы Вольфа, он касается паль­цами палильной Машинки; знает его и широкогрудый, похожий на рыцаря, прокатчик в миг, когда приготовился зажать щипцами вырывающуюся сквозь вальцы раскаленную голову стремительной железной змеи; знают это чувство и доменщики, когда, ведомые горновым, подходят с длинным железным ломом к чугунной летке и, ахнув, все разом ударяют по закаменевшей глине, ощущая кло­котание и тяжесть освобожденного из руды металла».

Подобные лирические отступления звучат как гимн труду, ко­торый создает все ценности мира и которому принадлежит бу­дущее.

Одним из наиболее значительных произведений, разрабатываю­щих проблему возникновения нового общественного строя, рас­крывающих закономерность революции на большом историческом материале, был задуманный как развернутое эпическое полотно ро­ман А. Фадеева «Последний из удэге» (1930—1940).

Замысел романа — показать развитие современного общества от капитализма через пролетарскую революцию к социализму.

Заглавие романа связано с одной из его сюжетных линий, с изображением живущего в дебрях уссурийской тайги племени удэ­гейцев, которое от первобытнообщинного строя, минуя благодаря революции другие этапы развития, непосредственно переходит к социализму.

«Мне хотелось, — рассказывал Фадеев о своем замысле, — вы­разить вот какую идею: вопреки тому, как писали много лет ху­дожники из буржуазного и помещичьего мира, — те из них, кто чувствовал противоречия эксплуататорского общества, — выход из этих противоречий лежит не в том, чтобы возвратиться... к преды­дущему этапу, а в том, чтобы перейти на более высокую ступень развития, завоевать и построить социалистическое общество» Однако в процессе длительной работы над романом этот замысел отошел на второй план, и тему удэгейского народа заслонили но­вые, подсказанные жизнью, более актуальные темы. Этой сменой замысла, расширением проблематики во многом объясняется далеко не стройная композиция романа: в ходе работы, в поисках более совершенной архитектоники Фадеев радикально изменил его по­строение, однако так и не закончил, не довел до финала.

Действие романа развертывается на Дальнем Востоке, где, как известно, Фадеев провел свои детские и юношеские годы и нако­пил запас богатых впечатлений. В романе изображена разнооб­разная социальная среда, сложные взаимоотношения людей, противоречивые процессы, происходившие в их общественной и личной жизни.

Рассказ о гражданской войне, о дальневосточном партизанском движении дополняется картинами дореволюционного времени, по­казывающими мир капитализма, который ушел в прошлое, но за­щитники которого еще живы и бешено борются против революции.

В силе и остроте разоблачения капиталистического мира, пред­ставленного, в частности, семьей Гиммеров, несомненно, сказались традиция Льва Толстого с его методом «срывания всех и всяче­ских масок» и традиция М. Горького, автора «Жизни Клима Самгина».

Беспощадное разоблачение эксплуататорского мира сочетается в романе с утверждением социалистического, горьковского гума­низма.

Фадеев показывает истоки тех мощных народных сил, которые определяют возникновение и рост партизанского движения, рас­крывает направляющую деятельность партии. Партия находит под­держку и среди сучанских рабочих, и в гуще дальневосточного кре­стьянства, и в стойбищах удэгейцев, и среди честной, демократиче­ской интеллигенции, и среди проживающих в Приморье корейцев. Многочисленные образы, обрисованные то более углубленно, то эс­кизно, дают представление о социальных силах, действовавших на Дальнем Востоке, подготовлявших изгнание интервентов и пол­ный разгром белогвардейщины. Рабочий Петр Саенко, крестьяне-партизаны, семья удэгейца-охотника Сарла, кочующего в тайге, ко­рейская революционерка Мария Цой, дети врача Костенецкого Се­режа и Лена — все это представители борющегося народа и пере­довой интеллигенции, показанные в процессе революционной за­калки и политического роста.

В романе «Последний из удэге», при всей его незавершенности, получила отчетливое выражение идея активного, сознательного вмешательства в ход общественно-исторических событий. Эта идея звучала и в литературе 20-х годов. В «Железном потоке», «Ча­паеве», «Разгроме» было показано подчинение стихийных порывов революционных масс сознательному руководству, выработка созна­тельной железной дисциплины. В «Последнем из удэге» проблема руководства, управления объективным течением жизни, проблема революционной тактики также привлекает основное внимание Фадеева, особенно во втором томе. Важнейшая задача, наме­ченная автором, состояла в том, чтобы вскрыть диалектику поли­тического предвидения, которая присуща партийным руководи­телям.

Коммунисты — Алеша Маленький и Петр Сурков — воодушев­лены общей целью, руководствуются одними и теми же принци­пами революционной целесообразности, но по-разному понимают текущие тактические задачи. Суть расхождения между ними со­стоит в том, что Петр Сурков исходит из резкого подъема револю­ционных настроений у сибирского крестьянства. Стремясь еще больше его активизировать, он отстаивает переход к более реши­тельным и широким действиям. Алеша исходит из факта перевеса сил интервентов и невозможности дать массам лозунг скорой по­беды. Сурков обвиняет Алешу в отрыве от жизни и неверии в по­беду, Алеша в свою очередь упрекает Суркова в ставке на «кре­стьянскую республику» без победы в городе, что может привести к разгрому всего движения.

Проблемы революционной тактики составляют внутренний смысл ряда массовых сцен, картин трудового быта, даже таких эпизодов, как «конфиденциальная» встреча Суркова с американ­ским майором Грехэмом, «крестьянская республика» Бредюка, со­бытия на Сучане и т. д. Все это сообщает внутреннюю связь, идей­ную целеустремленность изображенной в романе пестрой, движу­щейся панораме жизни.

Писатель показывает, как мудрые указания партии идут на­встречу коллективному опыту лучших представителей народа. Письмо областкома партии, присланное из тюрьмы, дает ответ на псе основные вопросы тактики. И если ближе всех к выводам, со­держащимся в письме обкома, подошел в своей практике Петр Сурков, то и каждый из читающих это письмо — и Мартемьянов, и Алеша, и Сеня Кудрявый — находит в нем не только направляю­щие, зрелые выводы, но и частицы своих мыслей, драгоценные крупицы своего жизненного опыта.

Тема партии как руководящей силы в борьбе против вооружен­ных полчищ контрреволюции глубоко разработана Фадеевым. Пи­сатель раскрыл такие типические черты коммунистов-руководителей, как стремление понять внутреннюю связь событий, действо­вать на основе всестороннего анализа и учета обстановки, способ­ность смотреть на жизнь в свете большой исторической перспек­тивы, близость к народу, умение глубоко воздействовать на массы, правильно подойти к людям. Подчеркивая то общее, что объеди­няет коммунистов, делает их единомышленниками, Фадеев проник­новенно исследовал личное своеобразие каждого из героев. Петр Сурков — человек скрытой, но всегда готовой прорваться насту­пательной боевой силы; каждый, кто встречался с ним, испыты­вал на себе ее обаяние. Его друг Алеша — человек другого склада: он мягче, лиричней. Сурков прежде всего человек практических действий; Алеша отличается большой тягой к теории, широким кругом научных интересов.

Большое место в романе занимает история Лены Костенецкой. Сложным и мучительным путем идет она к народу, к большеви­кам, с трудом отрешаясь от привитых буржуазной средой взгля­дов, мешающих ей понять жизнь и найти свое место в происходя­щих событиях. Более прямым путем идет к народу ее брат Се­режа; жизнь среди партизан, знакомство с народом помогают ему выработать революционное сознание.

Хотя и незавершенный, роман Фадеева дает одно из самых глубоких художественных воплощений идеи исторического твор­чества народа.

И в замысле А. Фадеева, и в том, что В. Катаев рассматривал повесть о юных своих героях лишь как первый шаг к созданию широкого эпического повествования, и в незаконченном романе Н. Островского проявилась тенденция советской литературы к ро­ману-эпопее, наиболее полно выразившаяся в эпопеях М. Горького, М. Шолохова и А. Толстого.

В развитии этого жанра следует отметить своеобразные черты, специфичные именно для советской литературы, литературы социа­листического реализма. Советский роман-эпопея отличается глу­бокой исторической достоверностью и раскрытием не только фактов, но в особенности процессов истории. В нем проявляются пони­мание истории как творчества и судьбы народных масс, понимание исторических деятелей как выразителей интересов народа или, на­против, как его врагов. Четкость исторической концепции приводит советских писателей к ясной, лишенной объективизма оценке исто­рических событий и деятелей. Изображение истории как динами­ческого и закономерного процесса приводит к тому, что роман-эпо­пея приобретает идейную целеустремленность и политическую ак­туальность, помогает осмыслению не только исторического прош­лого, но и современности.

«Сегодняшний день — в его законченной характеристике — по­нятен только тогда, — писал А. Толстой, — когда он становится звеном сложного исторического процесса» Именно этот подход к изображению действительности определил жанровое своеобразие советского романа-эпопеи.

И М. Горький, и Михаил Шолохов, и Алексей Толстой — пи­сатели очень разные по своей творческой индивидуальности — это художники-«конденсаторы времени», мастерски передающие ха­рактерные черты каждой исторической эпохи, к которой они обра­щались в своем творчестве.

Точный, до деталей выверенный национально-исторический, со­циальный колорит эпохи придает особую художественную достоверность, сочетающуюся с большими философскими обобщениями, и «Жизни Клима Самгина», и «Хождению по мукам», и «Тихому Дону».

И так же как «Жизнь Клима Самгина» является могучим обоб­щением целого сорокалетия предреволюционной эпохи, так и «Ти­хий Дон» не укладывается в рамки романа о донском казачестве, а трилогия А. Толстого выходит за пределы поэтической летописи о русской интеллигенции и ее тернистом пути в революции. Эти произведения, являясь вершинами творчества авторов, составляют вместе с тем величайшее достижение литературы социалистического реализма на ее пути к созданию эпической истории родного на­рода.