Две Книги Пильняка («Расплеснутое Время», «Очередные Повести»)

После «Голого года» у Пильняка началось широчайшее «лирическое отступление». Захватив в «Голом годе» обрывками революционный эпос, Пильняк сейчас отрекается от эпоса, от повествования вообще; вместе с этим отрекается от острых современных материалов. В Китае чествовали Пильняка как «русского революционного писателя»; в Советском Союзе судят иначе — Пильняк сейчас и тематически даже в революцию не замешан. Он на возрасте и на положении литературного рантье — рантье своей славы и успехов.

Отработав на тему революции, Пильняк в последних двух книгах более, чем прежде, предстает читателю «голый» и открытый: точно ссылаясь на заслуги, он позволяет себе, открепившись от горьких связностеи социального закона, поговорить наконец о «сладком» и не социальном — о самом себе.

«Сам» Пильняк — вялый созерцательный интеллигент промежутка 1905—1910 гг. В душу накрошено немножко философии, немножко мистики, «заправлено» — литературными цитатами; можно кой-кого «кормить» собою, не перевелись любители универсальных похлебок, пусть и среднего достоинства. В «Расплеснутом времени» есть рассказ «Снега», и в «Снегах» усадебник Полунин «читает творения Франциска (Ассизского), увлекается ими, его аскетическим приятием мира». Таких же усадебников было много в новеллах Бориса Зайцева или еще — Ивана Новикова, чувствительных прозаиков десятых годов,— зай-цевские люди тоже занимались Франциском, потом Филоном Александрийским, следили созвездия, очень тонко любили женщин и декламировали в пейзаж отрывки из поэтов.

Пильняк близок к Зайцеву, Новикову — тут больше его литературный корень, чем в Ремизове, Бунине. От Новикова, Зайцева у Пильняка излюбленная тематика космического чувства. Космическое созерцание и вялые космические эмоции, этот справедливый удел окраинных огородников и отставных штаб-ротмистров с оторванной ногой, естественно, соблазнили и Пильняка. Так он и стоит в своих двух книгах, поливающий вселенской лейкой монотонные грядки прилично-лирических строк. В геометрии, в отделе об окружностях, говорится о секущей и касательной.

Есть два способа проходить через жизнь — можно робкой касательной — почтительно и мармеладно, можно — дерзкою секущей. Первое делает Пильняк, второе — буйный актив нашей эпохи. И у нас возможен космизм — как трудовое, восторженное, действенное внедрение в мир, волевое пересекание его. А жизненный метод Пильняка негоден — инвалидностью. Лиризм и «раздумья» (т. е. фальшивое мышление, гурманская чувствительность к фактам и деталям, выдаваемая за мысль) затопляют обе книги Пильняка.

На поверхности плавают анекдоты. Пильняку очень нравится и Пильняка очень умиляет, если тифозный красноармеец насилует тифозную девушку — такая бредовая, такая «глубокая» самоотдача женщины, стоит только подумать! А потом еще оказывается, этот красноармеец (Иван-Москва) — наследственный сифилитик.

Рядом с венерическими анекдотами симпатией Пильняка пользуются анекдоты сентиментальные: ими полна книга «Расплеснутое время». Женщина едет из Москвы, куда вызывал ее муж по делу развода, едет убитая, расстроенная, муж оскорбил. Заговаривает со стариком — соседом по вагону. Она — агроном, он — уездный врач. «Она заговорила с ним, первый раз заговорила за эти дни,— хотела говорить. Врач рассказал: ездил в Москву. Там его дочь выходит замуж за инженера такого-то. Это была фамилия ее мужа. Она спросила: — За Григория Андреевича? — Да, за него,— ответил врач.— А вы его знаете? Она ответила односложно и легла на полке, лицом к стене, сделав вид, что хочет спать. Он — этот старик врач — стал врагом...» («Жулики»). Такой же анекдот с установкой на «трогательность» — «Человеческий ветер». Многократно Пильняк заявляет, что «раздумья» его — о космосе, о человеке, любви, смерти.

Раздумывает Пильняк над основным, над первичным — и потому анекдоты его обычно элементарны даже по композиции. «Год их жизни» строится элементарными параллелями: гл. II — «Весною разливались реки: широко, свободно и мощно», гл. III — «Марине было двадцать лет, и она пошла на откос», гл. IV — «Демид жил на урочище», гл. V— «Демид пошел на яр к девушкам, увел Марину с яра к себе на урочище, и Марина стала женой Демида», гл. X — «Весной Марина родила». «Зачатие» как «заставка», девять месяцев как «литературное время», разрешение от бремени как концовка — таков сюжетный маршрут пильняковской новеллы во всей ее философической простоте.

Пильняк много путешествует. Путешествие современному писателю необходимо. Нужен «добавочный материал», нужно знать и видеть нечто сверх того, что входит в нормальный опыт читателя. Несовпадение жизненного опыта писателя с опытом читательским — залог литературного успеха, залог познавательской ценности литературы.

Но — увы!— Пильняк взял с собой в путешествие ручным багажом — лирику, и лирика все испортила — этот ненаглядный груз помешал Пильняку что-либо увидеть, все отстранил и заслонил. Пильняк, путешествуя, в сущности остается неподвижен. «Место» чувствуется у него слабо, сознание не перемещается, не меняются даже цитаты.

Японская цитата о луне, которая «посыпала росу», действительна и для японского города «Нара», действительна и для среднерусской полосы (рассказ «Без названия»). «Китайская повесть» потому лишь китайская, что о «любви, смерти и человеке» Пильняк мыслит не в «Москве, на Поварской», а на фоне рисовых полей.

Чехов говорил, что писателю нужно путешествовать третьим классом. На Пильняке все признаки пассажира из класса первого. В путешествии он комфортабелен и ленив. Не ищет впечатлений, не ищет фактов — ждет: они придут сами, как «божьи дети». И они приходят, эти «божьи дети»,— переводчиком Крыловым, которому жена не пишет писем и который здесь, в Китае, сходит с ума от банальной европейской ревности — попутно Крылову начинаются опять и опять «раздумья». Подцеплены случайные известия китайских газет, повесть украшена случаем с китайцем Лю-Хва, но в гигантских дозах в ней варится все тот же бессмертный внеместныи пильняковский лиризм.

Пильняк не умеет видеть Китай, не умеет видеть и Советскую Россию. Для него Советская Россия «просолилась» смутной древностью и литературными воспоминаниями, как Урал, его словами, «просолился Иваном Грозным, именитыми людьми Строгановыми». В будто бы актуальном «Иване-Москве» советское так же «застлано», как китайское в повести о Китае.

Ветхие книги Пильняка снова могут напомнить: актуальность, предметность, нейтрализованный лиризм, энергичное построение — вот нормы советской прозы. Пильняковский путь — вот самое предостерегающее из литературных заблуждений.

.