Деятельность литературных групп в начале 20-х годов

Литературная атмосфера 20-х годов отличается крайней напря­женностью, а творческая борьба этих лет, отражавшая, хотя далеко не прямолинейно, классовую борьбу в обществе, находила наиболее отчетливое выражение в деятельности различных литературных группировок, существовавших в эти годы.

На этом историческом этапе партия, осуществлявшая руковод­ство литературной жизнью страны, выступала против «легализо­ванной монополии» какой-либо из группировок.

Литературные группы существовали и в предшествующий пе­риод. Но это были или искусственно оживляемые, а фактически уже изжившие себя литературные течения прошлого, как симво­листы, акмеисты, футуристы, называвшие себя в эти годы «комфутами», или же стихийно возникшие группы-«однодневки»: ниче­воки, дадаисты, имажинисты, эвфуисты, биокосмисты и многие другие, которые так же бесследно сходили со сцены, как и возни­кали, несмотря на свои экстравагантные декларации, произносимые ими нередко с эстрады модного кафе.

Безымянный

Наиболее устойчивой литературной организацией предшеству­ющего этапа явилась творческая группа, вышедшая из «Пролеткульта», — «Кузница» (см. о ней в главе 1), продолжавшая себе существование и в 20-х годах.

Литературная жизнь нового этапа характеризовалась возник­новением ряда групп, просуществовавших, большей частью, до на­чала 30-х годов, когда в связи с изменившейся политической об­становкой эти группировки стали тормозом на пути дальнейшего развития советской литературы.

Постоянные споры, дискуссии по принципиальным вопросам, которые велись между отдельными группировками, несмотря на всю противоречивость, а иной раз ошибочность их теоретических позиций, создавали определенную творческую атмосферу. В ней осо­бенно нуждались советские писатели в те годы, в годы напря­женных поисков новых форм, поисков «стиля, соответствующего эпохе».

Борьба литературных групп в 20-х годах связана была с во­просом партийности искусства, с вопросами о соотношении искус­ства и жизни, о критерии художественной правды, различно понимаемой представителями борющихся течений. Фактически продол­жался в новой обстановке старый спор о тенденциозности искус­ства и о «чистом» искусстве.

В своей литературной политике партия исходила из основного положения марксистско-ленинской эстетики о том, что в классовом обществе нет, и не может быть нейтрального искусства. Путь пря­мого, последовательного служения делу коммунизма, социалисти­ческой революции закономерно приводит писателя к социалисти­ческому реализму, потому что правда революционного пролета­риата и его партии совпадает с правдой всего передового челове­чества, отражая объективные закономерности общественного раз­вития.

Принцип партийности искусства положили в основу своего творчества А. М. Горький, для которого жизнь и искусство были всегда синонимами «деяния» и борьбы, В. Маяковский, видевший в литературе «оружие класса, оружие революции». Активно высту­пали на защиту нового боевого искусства, связанного с жизнью, понятного широким массам, и писатель-большевик Д. Бедный, и бывший политкомиссар чапаевской дивизии Д. Фурманов, и моло­дой А. Фадеев, и соратник Горького старейший пролетарский пи­сатель А. Серафимович и многие, многие другие.

Иные теоретические положения выдвигали в своих деклара­циях члены одной из самых сложных литературных групп — пер­вого объединения прозаиков, возникшего в 1921 г., — «Серапио- новы братья». При всей своей субъективной преданности револю­ции «серапионовцы» в начале 20-х годов отстаивали идеи незави­симости искусства от политики, от актуальных вопросов современ­ности, мнимой «надклассовости», «беспартийности» художника. В выступлениях молодых писателей (см. журнал «Литературные записки», 1922, № 1 и 3) сказывалось влияние эстетики форма­лизма. У этой литературной молодежи, в их горячих, остро-поле­мических заявлениях о своей «независимости» было много и моло­дого задора, и чисто внешнего позерства. Один из активных «серапионовцев» — К. Федин впоследствии вспоминал, как всех этих довольно разнородных «братьев» (в состав группы входили В. Иванов, Н. Тихонов, К. Федин, М. Слонимский, М. Зощенко, В. Каверин, Н. Никитин, Л. Лунц) связывала общая «страсть к литературе».

Эта преданность искусству, близкая связь с А. М. Горьким, а главное — воздействие революционной действительности помогли лучшим, самым талантливым «серапионовцам» преодолеть чуждые влияния и стать в первые ряды советских писателей.

К. Федин, вспоминая о времени, проведенном в кругу «Серапионовых братьев», писал: «Существование серапионовского поло­жения, что тенденциозная литература — плохая литература, было недолговечно. Уже первые рассказы В. Иванова, с которыми он пришел к Серапионам, были прекрасно «сделаны» и вполне тен­денциозны». И действительно, несмотря на формалистические увлечения изощренным стилем, орнаментальностью прозы, услож­ненными сюжетами, языковой «вязью» в духе А. Белого и А. Ре­мизова, в творчестве многих «серапионовцев», вопреки их теориям, тормозившим рост этой писательской молодежи, зазвучали острые социальные мотивы, преобладала тематика современности. И на­ряду с книгой рассказов В. Каверина «Мастера и подмастерья» (1923), в которых сюжет сознательно выведен из времени, из эпохи, из социальной, действительности и заменен конструктивной «игрой», появляются «Партизанские повести» В. Иванова, роман «Города и годы» К. Федина, романтические баллады Н. Тихоно­ва — произведения, социальный пафос которых заражал современ­ников. Да и у самого В. Каверина постепенно происходит сдвиг в сторону реализма — от ранних рассказов, от воровской «героики» «Конца хазы» (1923) к роману «Девять десятых судьбы» (1926) и к «Скандалисту» (1928).

Группу «Перевал» (возникла в 1923 г.) возглавил критик, редактор «Красной нови», А. Воронский, взгляды которого испы­тали влияние троцкистской теории о невозможности создания пролетарской культуры в переходный от капитализма к социализму период. Требование мнимой «свободы» художника, пресловутой «искренности», преувеличение роли интуиции, иррационального начала — такова была теоретическая платформа группы. Однако ряд писателей, связанных с «Перевалом» только организационно, в своей художественной практике шли вразрез с перевальскими теориями.

Под лозунгом борьбы за боевое, новаторское искусство револю­ции выступала группа Леф, возникшая в 1923 году. Однако некоторые ошибочные теории Лефа, как, например, «литература факта», вели к умалению воспитательной роли литературы, ее значения как идеологического фактора. Противопоставляя так называемое «искусство жизнестроения» искусству правдивого отра­жения жизни, отрицая художественный вымысел, лефовцы факти­чески отказывались от больших обобщений и приходили к натура­лизму. С помощью искусства ответить на запросы времени — к этому призывали лефовцы, выдвигая свои теории «социального заказа». Но на деле этот неудачно сформулированный лозунг при­водил опять-таки к снижению идейной роли литературы.

«Леф — это эстетическая группа, — говорил Маяковский, объяс­няя свой уход из нее, — которая приняла нашу борьбу как факт, как таковой, и сделала из революционной литературы замкнутое в себе новое эстетическое предприятие»!

Но еще ранее, являясь одним из активных участников этой группы, Маяковский в своей творческой практике не следовал лефовским теориям, и его произведения по существу являлись пол­ным опровержением «лефовских принципов». В противоречии с те­оретическими установками Лефа развивалась и поэзия Н. Асеева, С. Кирсанова.

Питательной почвой, на которой произрастали серапионовские и лефовские «теории», была формалистическая эстетика группы ли­тературоведов и критиков (Б. Эйхенбаум, В. Шкловский и Дру­гие), входивших в так называемое «Общество изучения теории поэтического языка». Сведение искусства к сумме «приемов» приводило в те годы этих воинствующих формалистов к полному отрицанию идейного смысла произведений, к отрыву литературы от общественной жизни. «В понятии «содержание» при анализе произведения искусства, с точки зрения сюжетности, надобности, не встречается», — заявлял В. Шкловский.

Не случайно К. Федин, вспоминая свое первое впечатление от «Серапионов», писал: «Здесь говорилось о произведениях как о «пещах». Вещи «делались». Они могли быть сделаны хорошо или сделаны плохо... Для делания вещей существовали «при­емы».

Еще более разнородной группой, чем «Серапионовы братья», было довольно малочисленное объединение конструктивистов (воз­никло в 1924 г.), куда входили И. Сельвинский, Б. Агапов, В. Инбер, Э. Багрицкий, Е. Габрилович, К. Зелинский и другие.

Не разобравшись в социалистическом характере индустриали­зации нашей. страны, они всячески прокламировали голую тех­нику, которая и должна была помочь, по их мысли, созданию но­вой России.

Перелистывая «заново перечитанные литературные страницы» первых лет Октября, К. Зелинский, в прошлом теоретик конструк­тивистов, пишет:

«Увлечение эстетикой технической целесообразности, поклоне­ние красоте добротно сделанных вещей, теплоходов и автомобилей породили даже своеобразную книжку Эренбурга «А все-таки она вертится» (1921). И, наконец, позже это увлечение отозвалось в конструктивизме, в архитектуре и литературе: «Наш бог — целесо­образность, а красота — аэроплан» Фетишизация голой техники, уход от насущных задач времени, Игнорирование национального своеобразия искусства — все это приводило конструктивистов к формализму. И несмотря на выдвижение ими на первый план так называемой «смысловой доминанты», поэтические приемы конст­руктивистов получали самодовлеющее значение, превращаясь не­редко в настоящую заумь.

В 1929 г. конструктивисты издали программный сборник «Биз­нес». Само заглавие сборника и характерная обложка с изображе­нием небоскребов и больших, американского типа роговых очков отчетливо выражали чуждые тенденции этой группы, которая к концу 20-х годов постепенно стала распадаться.

Нигилистическое отношение к классическому наследству (ча­сто, правда, только на словах) характерно было для многих из этих групп, которые в отрицании классиков видели залог новатор­ства советского искусства.

Организация так называемых крестьянских писателей (ВОКП) ставила своей задачей объединение «писателей-самородков из на­рода». Партия, придавая огромное значение союзу пролетариата с крестьянством, учитывая влияние крестьянских писателей на де­ревенского читателя, уделяла большое внимание этой группе, вос­питывала ее в пролетарском духе, освобождала ее от черт мелко­буржуазной ограниченности.